Приверженность плоской онтологии также интерпретируют по-разному, но и здесь можно выделить две составляющих: во-первых, либеральный принцип, согласно которому все, что может считаться существующим, следует считать существующим (например, моряка Попая, Ост-Индскую компанию, пустое множество); и, во-вторых, эгалитарный принцип, согласно которому все существует в одном и том же смысле, никаким объектам не следует придавать особого онтологического статуса (например, первопричине, лежащим в основе всего атомам, абсолютной тотальности). Онтологический либерализм наиболее выражен у Богоста (Bogost 2012: 11; Богост, 2019: 21), и это, по сути, имеет отношение к упомянутому выше дескриптивному масштабу. Онтологический эгалитаризм в наибольшей степени выражен у Брайанта (Bryant 2011: 279–290; Брайант, 2019: 287), и именно эта установка отвечает за антиантропоцентризм, стоящий за онтологическим реализмом ООО, поскольку обладание уникальной способностью познавать другие объекты рассматривается как незаконная онтологическая привилегия. Эту озабоченность одинаковым отношением ко всем объектам разделяют и другие современные метафизики (например, Маркус Габриэль и Тристан Гарсиа), но именно вывод о том, что отношения между объектами следует моделировать по образцу отношений между субъектами и объектами, отличает ООО от других метафизик. И наоборот, та же самая универсализация субъективности указывает на сходство с панпсихистами, виталистами и новыми материалистами, не приверженными онтологическому либерализму (например, с Делёзом) или метафизике субстанции (например, с Джейн Беннетт). Однако уникальность ООО заключается в своеобразном синтезе эпистемологической и онтологической скромности: мы не можем познать что-либо само по себе, но это не делает нас особенными, поскольку и вещи-в-себе тоже не могут познавать друг друга (Wolfendale, 2014: 341–374).
Наконец, теория замещающей причинности пытается примирить тезис о том, что объекты изымаются друг от друга, с их очевидной способностью взаимодействовать и тем самым изменять друг друга, объясняя, каким образом их чувственные фасады выполняют опосредующую роль (Harman, 2007; Харман, 2012). Харман выполняет эту задачу, выстраивая теорию причинно-следственной связи по образцу преднамеренно косвенной отсылки (allusion) к объекту посредством метафоры (например, «кипарис – это пламя») в противоположность предположительно прямому знанию, выраженному в буквальном описании (например, «кипарис – это хвойное дерево»). Харман считает, что при таких встречах аллюр чувственного объекта дает нам непрямой доступ к реальному объекту, поскольку позволяет последнему воздействовать на нас. Таким образом, Харман предлагает теорию непрямой причинности, понятой с точки зрения эмоциональной интенсивности эстетического опыта (Wolfendale, 2014: 97–105). Брайант развивает альтернативную концепцию, основанную на теории систем и идее о том, что объекты переводят внешние возмущения во внутреннюю информацию (Bryant 2011, 153-62; Брайант, 2019: 155–165), а Богост и Мортон придерживаются подхода Хармана. Более того, хотя Харман использует свою теорию, чтобы обосновать утверждение, что эстетика является первой философией (Harman, 2007; Харман, 2012), именно Мортон поводит эту идею до предела, предлагая расширенную эстетическую теорию причинности как «магии», основанной на отказе от закона непротиворечия (Morton, 2013a).
См. также: Анимизм; Нео/новый материализм; Постгуманистическая критическая теория; Онтотологический поворот; Спекулятивный постгуманизм.
Питер Вульфендейл(Перевод Глеба Коломийца)<p id="x95_x_95_i0">Одушевленности</p>Одушевленности поднимают вопрос двойственный. С одной стороны, есть обязательные, кросс-лингвистические грамматические и, пожалуй, также гегемонистски закодированные обязательства фиксировать степени одушевленности, то есть уровни сознания (sentience), подвижности, индивидуальности (personhood) или живучести (liveness). С другой стороны, они предполагают последствия для культурной политики и теории культуры, особенно в контексте расы, колониальности, пола и дееспособности/инвалидности.
История одушевленности как лингвистической концепции восходит к кросс-лингвистическим исследованиям грамматики, впервые упомянутым в работах лингвиста-антрополога Майкла Сильверстайна в 1976 году. Он предположил, что «иерархии одушевленности» являются важной областью пересечения значения и грамматики. Даже в рамках современной лингвистики под одушевленностью, как правило, понимают грамматические эффекты сознания или живости в субстантивных оборотах, но это якобы простое значение ведет к гораздо более обширным дискуссиям.
