Постчеловек: глоссарий полностью

Значит, пока я считаю иерархию одушевленности преобладающей концептуальной структурой, исходящей видимо из понимания наличия жизни, разумности, агентности, умений и способности к передвижению в разнообразном мире, я активно связываю эту иерархию с контекстом, где она доминирует политически и была потенциально сформирована в результате распространения христианских космологий, капитализма и колониального устройства. Таким образом, «грамматика» одушевленности простирается далеко за пределы лингвистических ограничений на куда более масштабные жесты биополитического управления. Я трактую эту иерархию одушевленности, которую лингвисты общепризнанно считают концептуальной организацией земных и абстрактных вещей при помощи грамматической последовательности, как историю об относительной агентности. Иерархии одушевленности говорят именно о том, какие вещи могут, а какие не могут повлиять – или оказаться под влиянием – на другие вещи в рамках определенной схемы возможного действия. Более того, я изучаю не только эти нормы доминирующей иерархии одушевленности, но также ее «протечки», «грамматические амбивалентности», чтобы зафиксировать, где такая концептуальная иерархия обречена на неудачу, имеет пробелы. В первую очередь одушевленность является политической и определяется тем или кем, что или кто считается человеком, а что или кто – нет.

Несмотря на однозначно животное существование людей, иерархическая шкала помещает человечество в одно место, а животных – в другое и несколькими значимыми способами оставляет неодушевленные предметы за пределами уравнения. Мы могли бы сказать, что правительства в вечной капиталистической гонке игнорируют экологические проблемы в погоне за товаром, но что-то не так и с приоритетами в рамках самого вопроса, что заставляет вопросы окружающей среды выглядеть менее важными. Я же, по сути, настаиваю на том, что эти неодушевленные объекты в мире, несмотря на их маргинализацию, крайне важны. Они дважды суть биополитики: идеи политической власти или правительства (необязательно при помощи правительственных органов), считающей биологическую жизнь одним из объектов управления и контроля. Более того, они сложным образом включены в дискурсы расы, пола и сексуальности. Суть теории одушевленности в том, как соответствующие позиции и взаимоотношения между людьми, неодушевленными объектами и не-человеческими животными на первый взгляд объясняют друг друга, а в дальнейшем оказываются удивительным образом переплетены. Сюда входят также удивительные расиализации и сексуализации и способности/неспособности, действующие под иерархией одушевленности.

В этом анализе слова и языковые жанры становятся близки первому уровню одушевленности, первичному месту, где материя мира принимает форму и подвергается воздействию аффектов, в данном случае для людей. Не-человеческие животные занимают критические места и в теории, и в культурном производстве. Занимаясь данным анализом, мы также подвергаемся воздействиям свинца и ртути как промышленных загрязнителей, которые вызывают аффект, будучи токсичными в популярном смысле слова, и одновременно производят эффект на живые тела. Теория одушевленности позволяет усомниться в бесспорной уместности слов вроде «токсичности».