Постчеловек: глоссарий полностью

В моей книге на эту тему – «Одушевленности» (2012) – множественное число в заголовке говорит о том, что я пошел дальше и вышел за пределы оригинального понятийного аппарата одушевленности, определенного лингвистикой. В исследовании культурной политики одушевленностей можно использовать различные подходы с опорой на ряд зачастую сегрегированных дискурсов. У каждого из них есть набор чувственностей – например, квир-теория дает почувствовать, как регулируется интимная близость, а критическая расовая теория дает понимание тонкостей различных путей расиализации. Трансдисциплинарный подход к одушевленности означает, что по каждому пункту исследования есть множество вариантов структурного понимания, на которые можно опереться (might be brought to bear, together, upon it).

Множественное число этого термина также используется для демонстрации того, что даже в рамках лингвистики одушевленность остается загадочным, подвижным, непостижимым явлением, оказывающим при этом мощное влияние на язык. Она работает не так, как другие, схожим образом грамматикализованные грани языка, что делает ее особенно восхитительной. Это сочетание пара- или экстралингвистического богатства наряду с глубоко грамматикализированным присутствием предполагает, что здесь есть еще много чего изучить, бросая вызов идее о простоте границы между языковым и неязыковым.

Во-первых, лингвистика. Посмотрите на фразы: «Еда, которую мы едим». «Мыши, которых ловят кошки». «Путешественники, которых сокрушают скалы». Сложность, с которой часто сталкиваются носители английского языка в последнем примере, во многом связана с неодушевленностью скал (которые играют роль активного агента по отношению к глаголу «крушить») по сравнению с одушевленностью путешественников, в данном сценарии исполняющих роль объекта. Таким образом, фраза «Путешественники, которых сокрушают скалы» (The hikers that rocks crush) нарушает кросс-лингвистические предпочтения говорящих с точки зрения одушевленности. Они склонны отдавать предпочтение одушевленным главным именам существительным и относящимся к ним придаточным (путешественники, которые сокрушили скалу) или неодушевленным именам существительным с придаточными, относящимися к дополнению (скалы, которые сокрушил путешественник). Добавьте к этому еще и меньшую вероятность того, что скалы самостоятельно сокрушат путешественников, чем путешественники скалы, и концептуально слова и вещи, одушевленная иерархия возможных действий начнет обретать форму.

Однако, даже если взять пример «путешественники, которых сокрушают скалы», только в рамках определенных космологий скалы могут настолько явно не обладать агентностью или быть источником причинно-следственной связи; во многих культурах коренных народов, включая коренных гавайцев Kanaka Maoli, скалы принято считать живыми существами. Но эти случаи обесценены в рамках геополитического пространства, где доминирует поселенческий колониализм и поддерживается гегемония таких языков, как английский. Параллельно мы также находим паттерны дегуманизации, в рамках которых те, кто оказался в определенных обстоятельствах – структурной бедности, инвалидности, расизма, гендерной принадлежности, – считаются в меньшей степени человеческими, чем те, кто находится в привилегированной иерархической позиции. Эта интерпретация точна настолько же, насколько роскошь гуманности доступна лишь некоторым, тогда как другие под влиянием определенных обстоятельств становятся биополитически «ничем не лучше», чем те, кто стоит на позицию ниже в иерархии одушевленности. Как еще можно объяснить активное использование таких образных ресурсов, которые, к примеру, анимализируют людей, находящихся под прицелом расизма? Это приводит к ситуациям в таких доминирующих языках, как английский, когда не-человеческие животные и люди, стереотипно занимающие пассивную позицию, как, например, индивиды с когнитивными или физическими увечьями, неизбежно подвергаются подсчету одушевленности: что происходит, когда интуитивно они оцениваются как менее одушевленные? Каковы все последствия такой позиции?