Идея памяти как творения понимает литературу как агента изобретения новых концептуальных персонажей, определяемых их реляционностью и внешними взаимосвязями, в особенности с не-человеческими другими, включая видовых других (McHugh, 2011), природу (Mentz, 2015b) и ландшафт (Allewaert, 2013). Учитывая особенности нашего местоположения и производства знаний, наше понимание литературы всегда частично и ограниченно. Поэтому универсализм и либеральный индивидуализм, пропагандируемые канонической, гуманистической традицией литературного искусства, не выдерживают критики. Поскольку субъект теперь понимается с точки зрения его отношений со множественными другими, он подразумевает вырывание некогда стабильного и самодовольного субъекта из привычного окружения в процессе растождествления. Оно означает активное дистанцирование от привычных, традиционных способов мышления и репрезентации. Также оно призывает к пересмотру нормативных ценностей, таких как половые и расовые различия, установленные и навязанные доминирующими институтами. Растождествление может быть болезненным процессом переживания страха, отсутствия безопасности и ностальгии, поскольку подразумевает отказ от взлелеянных привычек мышления и представления. Но она может быть и продуктивной, когда речь идет о стойкости и созидании утверждающей этики.
В идущей от Барта традиции постструктуралистской мысли задача критики состоит в том, чтобы выйти за рамки плоского повторения и рабской верности тексту в поисках его «Истины» (Barthes, 1975; Барт, 1989: 462–518). Скорее, критика должна инициировать процессы формирования сюжета через стратегии растождествления и остранения. Это отличается от критики «мест власти» в традиции негативной диалектики. Критика и творчество становятся практикой, актуализирующей формирование и реализацию альтернативных, утверждающих фигураций, противостоящих доминирующим, мажоритарным репрезентациям субъекта.
Постчеловеческая литературная критика привлекает направления критических исследований из новых гуманитарных наук в качестве ответа на взаимосвязанные глобальные проблемы экологических кризисов, гендерного и расового неравенства, а также дискуссионные открытия и эксперименты в области наук о жизни, биомедицины, энергетики и цифровых технологий. Растущий объем работ в области теории (Nixon, 2011; Huggan, Tiffan, 2015; Feder, 2014; Westling, 2013) и практики экокритики (Buell, 2009; Heise, 2011; Thornber, 2012) является реакцией на нынешний кризис окружающей среды, усугубленный неолиберальным капитализмом. Она также рассматривает литературные произведения (Atwood, 2013; O. Butler, 1993; Ozeki, 2004), переходящие от антропоморфизма к разработке грядущих форм отождествления в виде становления-землей или становления-невоспринимаемым. Более того, она изучает художественные произведения, которые исследуют этику взаимодействия между людьми и не-человеческими другими (Coetzee, 2004; Martel, 2003; Graham, 2009). Таким образом, постчеловеческая тема представляет собой ассамбляж множественных фигураций в духе коллективной стойкости во времена глобального разрушения окружающей среды.
В рамках постгуманистической критической теории обновляются феминистское и постколониальное литературоведение, принадлежащее постструктуралистской традиции (Ponzanesi, Merolla, 2005; Minh-ha, 2012; Franklin, 2014), особенно в связи с появлением глобального, цифрового гражданства в сегодняшнем финансовом, алгоритмическом и технологически опосредованном капитализме (Eggers, 2013; McCarthy, 2015). Постгуманистический вариант феминистской и постколониальной критики изучает литературные произведения, которые размышляют о том, как технология побуждает или задерживает ревизию и формирование субъекта, и в какой степени она поощряет радикальное отстранение от доминирующих гендерных и расовых ассамбляжей и категориальных различий (Okorafor, 2015; Adichie, 2013; Shteyngart, 2010; Diaz, 2008; Cole, 2012).
Для Делёза взгляд на ученого, разделяемый большинством, остается ограниченной устаревшей моделью «разумного человека» в традиции «королевской науки» эпохи Просвещения. В западных странах первого мира этот прототип удваивается как характеристика гражданина в подлинном смысле этого слова. Таким образом, формирование нового видения субъективности является проблемой ответственности и обязательств поколений в ответ на вызовы социальной несправедливости в постчеловеческую эпоху технологического капитализма. В конечном счете это предполагает пересмотр роли ученого и его практики, а также общественного восприятия и оценки его работы.
Делёз и Гваттари очерчивают различия методологии «королевской» и «малой» науки в «Тысяче плато»:
