Считающийся само собой разумеющимся онтологический разрыв между словами и вещами, на который опирается современная западная наука, породил вопросы о точности репрезентаций, особенно среди феминистских, постструктуралистских, постколониальных критиков и квир-теоретиков (Butler, 1993; Foucault, 1973; 1972; 1977; 1980; Фуко, 1994; 2004; 1999; Haraway, 1991; 1992a; 1997; Latour, 1991; Латур, 2006). Поиск ими альтернатив статичной модели реляционности, предложенной репрезентационизмом, привел к перформативному пониманию природы научной деятельности, смещающему фокус с языковых репрезентаций на дискурс, то есть с вопросов соответствия между описаниями и реальностью на вопросы практики/дела/действий. Мишель Фуко был первым, кто теоретически осмыслил дискурсивные практики как локальные социально-исторические материальные условия, приводящие в действие и ограничивающие дисциплинарные практики знания и производящие – а не просто описывающие – «субъекты и объекты» этих практик. Уже позже квир-теоретик Джудит Батлер (1993), чтобы связать свое понятие гендерной перформативности с телесной материализацией половой принадлежности, приняла за основу предположение Фуко о том, что повторение регулирующих телесность практик производит специфическую материализацию тела. В результате этих и подобных усилий, направленных на перформативное понимание идентичности, материя теряет свою традиционную коннотацию пассивного чистого листа культуры и обретает вид «процесса материализации, который со временем стабилизируется для того, чтобы произвести эффект границы, фиксированности и неподвижности, называемый нами материей» (Butler, 1993: 9). Однако феминистка, исследовательница и теоретик нового материализма Карен Барад (2003; 2007) утверждает, что, несмотря на эти важные разработки, теориям перформативности не удается дать объяснение историчности тела, которое позволило бы сблизить дискурс и материю. По ее мнению, активная роль материальности тела в действиях власти не была теоретически рассмотрена должным образом, что оставляет вопросы о материальной природе дискурсивных практик подвешенными в воздухе, имплицитно пере-вписывая материю как пассивную субстанцию или конечный продукт «социального». Неспособность признать динамизм материи незаконно лишает ее возможности быть активным фактором дальнейшей материализации и тем самым возвращает господство культуры и языка в качестве производительных сил. Для понимания власти во всей полноте ее материальности необходимо понять, каким образом материя и дискурс переплетаются и соучаствуют в определении и материализации человеческого и его других, чтобы объяснить агентность нечеловеческих форм и вовлеченность материи в ее продолжающуюся историчность.
Вклад Барад в развитие постгуманистического понимания перформативности основан на философской интерпретации, которую она определила как «агентный реализм», эпистемологическую и онтологическую рамку, предлагающую материалистическую и постгуманистическую переработку привычных понятий, в том числе таких, как перформативность, дискурсивные практики, материализация, агентность и причинность. Агентный реализм берет физическую философию квантового физика Нильса Бора в качестве подходящей отправной точки для совместного осмысления природного и социального миров и получения некоторых важных подсказок, как теоретически осмыслить характер их отношений.
Эпистемологическая схема Бора ставит под сомнение картезианскую эпистемологию с ее триадической структурой репрезентации, состоящей из слов, тех, кто занят познанием, и вещей. Она утверждает, что измерительные процессы даны встречей «социального» и «природного» – они являются той инстанцией, где в буквальном смысле происходит встреча материи и смысла. Эта реляционная онтология отказывается фиксировать «слова» и «вещи» в качестве отдельных сущностей, делая особый упор на неразделимость и взаимно конститутивный характер материальности и смысла. Основываясь на подобной перформативной метафизике, агентный реализм Барад предлагает постгуманистическое объяснение перформативности, рассматривающее материю как продолжающуюся историчность, сгусток агентности, определяемый ею как «интраакция», то есть как «причинно ограничивающие недетерминистские проявления, посредством которых происходит осаждение материи-в-процессе-становления и ее включение в последующие материализации» (2003: 823). Следовательно, в рамках подобной схемы материя – это не просто «разновидность цитатности» (Butler, 1993: 15), но скорее активный «агент» своей продолжающейся материализации.
