Постчеловек: глоссарий полностью

Сможем ли мы однажды создать машину, которую будет невозможно отличить от животного? Этот вопрос четыреста лет назад навел Рене Декарта на его влиятельнейшую гипотезу «животное-машина» (Animal-Machine hypothesis)[144]. Эта этологическая гипотеза (этология изучает поведение животных – см. Животное) заявляла, что животные, как и другие машины, являются ассамбляжами из различных деталей, отвергая саму идею того, что они способны достичь какой-либо степени рациональности; животные не «думают», и их поведение ничем не схоже с действиями человека. Николя Мальбранш, вторя Декарту, пошел еще дальше и утверждал, что крики и стоны этого животного-машины указывают на механические сбои (в «шестеренках»), а не на его радость или грусть.

Эта картезианская гипотеза, основанная на идее о том, что для мысли необходим человеческий мозг, широко распространена и в наше время. Потому что, хотя науки о жизни и связанные с ними дисциплины сегодня очень интересуются тем, как на самом деле вся животная жизнь стремится к «своего рода» мышлению, наличие мозга, чем-то напоминающего человеческий, по мнению многих ученых, по-прежнему считается необходимостью. Многое в поведении животных все еще приписывается инстинктам (врожденному нерефлексивному поведению), изученным в современном виде Конрадом Лоренцом и Николасом Тинбергеном в 1950-х. И эта идея «инстинкта» показывает все еще глубокую картезианскую веру в гуманизм: она по-прежнему рассматривает поведение животных преимущественно как механическое. И это становится совершенно очевидным, когда крайне сложное поведение животных в исполнении «безмозглой» цитоплазмы вызывает ожесточенные дискуссии в крупных научных сообществах, как показывает относительно недавнее обсуждение в журнале Nature (выпуск от 12 мая 2005 года). Предметом дискуссии между Рюдигером Венером и Дэном Е. Нильссоном и другими была кубомедуза, также называемая коробчатой медузой или морской осой (хотя эти существа не относятся ни к семейству медуз, ни к осам). Кубомедузы двигаются крайне грациозно и быстро и очень чутко реагируют на среду (поскольку являются свирепыми охотниками). У них развитый сенсорный аппарат, чьей наиболее примечательной частью являются сложные глаза, имеющие весьма изощренные хрусталики, очень близкие нашим. Но сама мысль, что эти сложные глаза и сложное поведение возможны без единой центральной нервной системы (как у нас, людей), казалось, исключала идею о том, что это животное могло думать или чувствовать, испытывать радость или печаль.

Такие примеры, как кубомедуза, заставляют нас задуматься, что, собственно, собой представляет эта «машина», по мнению Декарта. И что не позволяет ей «думать», чувствовать и переживать, как мы (люди)? В своем «Рассуждении» Декарт довольно ясно обозначает две причины. Во-первых, машины не могут понимать язык. Они, вероятно, смогли бы говорить, как уже предвидел Декарт, но поддерживать разговор, на что способны «даже самые тупые люди», или выдавать хоть сколько-нибудь «выразительные» реакции – это, по его мнению, кажется невозможным. Во-вторых, так как машины действуют исключительно исходя из расположения своих органов, они не способны делать рациональный выбор, интерпретировать и сравнивать. И именно по этой причине, по мнению Декарта, машины никогда не могут быть «творческими», не могут размышлять и выдавать «новые идеи». Следовательно, какими бы сложными, говоря механически, ни были их действия, они все же крайне ограничены по сравнению с cogito (человеческим «я мыслю»).

Нет никаких сомнений в том, что эта картезианская идея о неспособности машин мыслить и действовать как люди – лейтмотив современной мысли. Знаменитый тест, разработанный Аланом Тьюрингом в 1936 году, представляет собой игру-имитацию, в которой декартовский метод используется для сравнения интеллекта компьютера с интеллектом человека (и более или менее повторяется в эксперименте Джона Серля «Китайская комната»). Культовая книга Хьюберта Дрейфуса «Чего не могут компьютеры» 1972 года (умно переписанная как «Чего компьютеры по-прежнему не могут» в 1979 году) дает более подробный обзор того, как дискуссии об искусственном интеллекте (ИИ) борются с этим (картезианским!) представлением о человеческом разуме. Они еще раз демонстрируют нам не только то, что гуманизм Декарта до сих пор господствует над нашими представлениями о человеческом мышлении, но также и то, почему «идеи» о машинах и животных все еще следует рассматривать исключительно в связи с картезианским рациональным сознанием.