Постчеловек: глоссарий полностью

В начале XXI века мы живем в эпоху, когда и животные (посредством экологического кризиса), и машины (посредством цифрового кризиса) заставляют нас менять свое поведение и коренным образом переосмыслять идею о человеке и его роли в мире. И именно через искусство больше, чем через что-либо другое, мы исследовали возможности бегства от все более удушающего нас гуманизма (см. Искусство). Бросить вызов этим чрезвычайно мощным идеям «требует всех ресурсов искусства, и самого высокого искусства» (Deleuze and Guattari, 1987: 187; Гваттари, Делез, 2010: 309). Но искусство нужно не для критики картезианской гипотезы, а скорее для того, чтобы захватить ее (см. Occupy (по Делёзу)), доведя до предела (как хотел бы Бергсон), тем самым ставя под сомнение наши представления о «мышлении», об «эмоции», «сознании» и «инаковости» – и это лишь несколько важных концептов, поставленных на карту. Быть захваченным тем, что может делать «техноживотное» – как мы далее материализуем картезианскую гипотезу, – означает быть захваченным этим техноживотным. Другими словами, искусство ставит много вопросов о том, как «работают» эти механические крики и стоны, как на нас влияет его предполагаемая индивидуальность, и как мы заботимся и, возможно, взаимодействуем с ним.

На протяжении более длительного периода времени работа Туве Кьельмарк (Tove Kjellmark) была связана техноанимализмом, тем самым она позволяла проявиться иному типу животности (см. также Постанимализм), другому типу природы, но прежде всего она очень деликатно обыгрывала аффекты вовлеченной аудитории. Поразительным является видеоперформанс «Обнаженный» (The Naked), где мы сталкиваемся с механической игрушечной пандой, до которой большинству из нас (взрослых) особенно нет дела. Она издает странные звуки и делает движения, которые должны чем-то напоминать звуки и движения детенышей панды, но эти свойства «очеловечены» в том смысле, что они должны воздействовать на нас подобно тому, как это делает наш собственный супруг, нежели напоминать детеныша панды, которого она, как кажется, обозначает. Опять же, поскольку панда не слишком успешно имитирует свой «оригинал», я полагаю, что большинство из нас едва ли «тронуты» игрушкой в обычной ситуации (магазин игрушек, детская комната).

Это меняется, когда игрушечную панду помещают в другую ситуацию, в которой «на кону» оказывается ее «жизнь». Магазин игрушек или детская комната, где конечная цель – это подражание, сильно отличается от операционной – со скальпелями и медицинскими работниками, чистым, белым окружением. Движения и звуки, которые сначала казались такими банальными, теперь стремительно обретают реалистичность, когда жалкая неуклюжесть панды внезапно становится страшно похожей на знакомые всем нам неприязнь и страх от пребывания в операционной. Производимые аффекты радикально меняются и лишь усиливаются по мере продолжения перформанса.

Проводимая операция заключается в снятии с панды шкуры – с максимально возможной точностью. Мы могли бы бесконечно обсуждать различные знаки, которые подаются, пока идет эта процедура, когда скальпели аккуратно снимают мех с лап, а клей – с глаза. Название перформанса – «Обнаженный» (Naked) – здорово передает неоднозначность, так как ставит вопрос, в какой момент панда действительно становится обнаженной (возможно, освобождение от шкуры – это высвобождение механизма от его «игрушечной идентичности»?). Куда острее, однако, продолжающаяся – и нужно еще раз подчеркнуть, очень тщательно осуществляемая операция на игрушечной панде, которая продолжает издавать неприятные звуки и делать неуклюжие движения. Даже хирургу некомфортна эта ситуация. Временами кажется, что он нервничает, даже задевает свою перчатку, и на самом деле позже он признал, что для него это был очень «травмирующий» опыт. После просмотра этого видео мы испытываем очень неприятное чувство. Но почему?

После таких перформансов, как «Вы не против?» (Do you Mind?), или показа видео «Взгляд» (Gaze) или «Обнаженный» (Naked) люди из аудитории часто демонстрируют потребность поговорить о своих реакциях. Они описывают, насколько они встревожились собственными реакциями и эмоциональными откликами, пока смотрели это. Самое тревожное то, что они обнаруживают, что когда они смотрят, как оперируют механическую панду, то их реакция сильнее, чем если бы это был живой человек. Именно в этот очень короткий момент между восприятием и рациональной «коррекцией» происходит «шок мысли», который способно дать только искусство. Только тогда гипотеза «животное-машина», так глубоко укоренившаяся в нашем мышлении, подвергается фундаментальной критике. Вдруг кто-то из зрителей подходит к художнику и спрашивает: «А почему кролики такие грустные?» или «Как вам удалось заставить слонов сбиться в кучу и идти вместе в одном направлении?». Ответ заключается в том, что художник ничего особенного не сделал. Они просто двигаются по очень простой и автоматизированной схеме.