Аналогичным образом Сьюзен Страйкер обращается к метафоре Франкенштейна в связи с «монструозностью» транссексуалов, «созданных человеком/мужчиной» (man-made) нарушителей бинарности. В раннем тексте «Мои слова Виктору Франкенштейну над деревней Шамуни» (Stryker, 1994) она утверждает, что трансгендерное тело, как и тело монстра Франкенштейна, рассматривается в качестве лабораторного эксперимента, исключенного тем самым из человеческих сообществ. Однако оно сопротивляется и диалектическому движению натурализации, принимая свою монструозную идентичность и признавая свои «эгалитарные отношения с не-человеческим материальным бытием» (Ibid.: 240). Впоследствии Страйкер и ее коллеги из Университета Маккуори ввели термин
Пересечения капитализма, биополитики и трансгендерности также рассматриваются в работах Поля Пресьядо. В книге «Тестостероновый торчок: секс, наркотики и биополитика в фармако-порнографическую эру» он анализирует, как фармако-порнографический режим – процесс «биомолекулярного (фармакологического) и семиотико-технического (порнографического) управления сексуальной субъективностью» (Preciado, 2013: 34) – производит современные формы воплощения сексуальности в теле (embodiment). Пресьядо считает, что для движения и политики современного трансфеминизма критически важно признать, что «ваше тело, тело множеств и фармако-порнографических сетей, образующих их, представляют собой политические лаборатории, являясь как результатами процессов субъективации и контроля, так и политическими пространствами для политической агентности и критического сопротивления нормализации» (Ibid.: 348). Критические пересечения между телесностью (embodiment) трансгендеров, военными технологиями и технологиями надзора также рассматриваются в работах Дина Спейда (Spade, 2011), Тоби Бошама (Beauchamp, 2009; 2014) и Кристин Квинан (Quinan, 2016). Исследование этих пересечений показывает, что надзор не только встроен в саму категорию трансгендерности через медицинский дискурс и тщательный врачебный мониторинг, которому подвергаются тела трансгендеров, но также влияет на трансгендерных субъектов посредством таких мер, как новые способы контроля над безопасностью в аэропортах, введенные в рамках «войны с террором».
Еще одна развивающаяся область транс-исследований – так называемые транс-анимальности (tranimalities) (Kelley, 2014) или транс-животности (tranimacies) (Chen, 2012). Категория человека в высокой степени зависит от животного как его иного в бинарном режиме различия, который ставит человека/мужчину/культуру в превосходящее положение по отношению к животному/женщине/природе. Точно так же трансгендеры, особенно в популярных медиадискурсах об их правах и жизни, часто отвергаются как «неестественные», не принадлежащие ни к одной из бинарных категорий, но в то же время пересекающие их обе. Эта позиция была оспорена, например, Майрой Дж. Херд в ее статье «Животный транспол», которая показывает, что транс – не есть «исключительно человеческое предприятие» (Hird, 2006: 39) и его не следует рассматривать исключительно как социокультурный феномен. Объединяя новый материализм и транс-исследования, Херд демонстрирует, что трансгендерность присутствует и у не-человеческих видов, и утверждает, что транс-феномены, если не ограничивать их исследования одними лишь культуралистскими объяснениями, бросают вызов различению природы и культуры[146].
Рассмотрение пересечений между исследованиями животных, трансгендерными исследованиями и новым материализмом также показывает актуальность призыва к «постчеловеческому транс-переходу» (Nurka, 2015). Транс*/транс становится линией ускользания или движением становления (Stryker, Currah, Moore, 2008), которая открывает пространство, позволяющее трансгендерным исследованиям решать более широкий круг теоретических вопросов, а теории постгуманизма – рассматривать виды способностей, реляционностей и критических потенциалов, порожденных транс-/транс*-теорией и телесностью (embodiment).
