Нет, он все так же приходит как по часам. Премило общается с сыном. Тащит кучу подарков и прочего. Все хорошо. Но мне настолько тоскливо, что в пору бы выть как волку одиночке. Взобраться на крышу своего старого дома в хреновом районе и выть. Вдруг поможет? Вдруг отпустит? Потому что это несправедливо. Просто несправедливо: вернуть его в мою жизнь, взбить, словно венчиком яйца, все внутренности у меня внутри. Перевернуть с ног на голову устоявшееся сонное состояние. Встряхнуть. Заставить очнуться. Но снова в долбаном одностороннем порядке. Будто это мой чертов крест — любить Алексеева. И пользоваться его временной милостью и подачками. Мол, я вот дал тебе сегодня доступ к телу, это в качестве аванса, чтобы ты притихла и не отсвечивала, пока я провожу время со своим ребенком.
А может, он так наказывает меня? За то, что Илью скрыла. Посмела уйти когда-то от него. И не растекаюсь лужицей у ног, видя благосклонность господина?
Схожу с ума. Мыслей так много и они настолько дерьмовые… Нажраться бы, да вот мне уже не двадцать с хвостиком. А не далеко, но за тридцать. Потому спокойствие, хреново склеенной маской, на лицо и рвать вперед с многотонным грузом ответственности на плечах. Потому что выбора никто не дал. Остается только, сцепив зубы, смириться и ждать чуда, а вдруг переболею в один прекрасный день, тупо открыв глаза и поняв, что в грудине не щемит, и до оскомины приевшееся имя… ничего не вызывает. Даже крошечного укола в сердце.
— Мам, — останавливаю нож в сантиметре от пальца, а ведь думала, что там кусок морковки. Выдыхаю, откладываю нож в сторону и сжимаю руку в кулак.
— Что, солнышко? — С улыбкой поворачиваюсь.
— А ты сделаешь рулетики, как в прошлом году?
— Сделаю. — Наклонившись, быстро целую в макушку находящегося в предвкушении маленького человечка.
— С курагой? — Сует нос в миски на столе.
— С курагой.
— А с черносливом?
— И с черносливом.
— А салат сделаешь с мордочкой тигра?
— Сделаю, — киваю. Благодарная собственному ребенку, что даже не понимая творящегося с матерью, отвлекает и выдергивает в реальность.
— И божьих коровок из помидоров?
— Ага, — киваю, начиная улыбаться еще шире. Вот как мало ему надо для счастья. Помидорки в виде букашек, господи.
— С усиками, да? — Огромные глаза напротив такие чистые, как небо, такие темные, как у отца. Словно передо мной стоит Леша, которому всего пять лет. И не убита наивность и умение любить в его душе.
— С усиками, зайка. Давай ты маме будешь помогать, а не отвлекать, ладно? Ты же не хочешь, чтобы мама поранила пальчик?
— Я буду мыть помидоры. — С серьезным лицом шлепает в своих смешных тапках-зайцах к холодильнику, открывает, достает пакет с овощами и, вывалив в умывальник, начинает заниматься этим до невозможности сложным процессом. Вымачивает и себя, и столешницу рядышком. Даже штаны как-то умудряется. Но довольный и сосредоточенный. А мне легчает. Медленно, неуверенно, но оттапливается внутри скованное льдом ожидания сердце. Ведь как бы там ни было, а детки — наша панацея. Их улыбка и искренность способна поставить на ноги и заставить полюбить жизнь. Пусть та и уродлива до невозможности.
Часы, издеваясь, тянут минуты, как жвачку. Медленно и нервирующе. Оно, блять, просто резиновое сегодня, ей-богу. Я и закуски доделать успеваю, и несколько горячих блюд приготовить, украсить… Кучу дел. Вплоть до отполированных стаканов. А вечер только лениво начинает подбираться.
Отлеживаюсь в ванне. Неспешно высушиваю волосы. Натягиваю на себя чистую длинную футболку, какие-то упоротые тапки в форме кучерявых овечек, что уговорил меня купить дитеныш неделю назад в пару к его зайцам. На голову шапочку Деда Мороза — и в объятия сына, смотреть смешные и безумно глупые мультики. Уютно. Как-то немного грустно и ровно, что ли. Настроение застряло где-то посередине, не желая опускаться в минус, но и плюсом не пахнет.
Обзвон родственников оставляет легкий осадок. Сестра все еще на Украине, где будет отмечать с семьей мужа. Младшие голливудят со сверстниками, а родителям просто плевать на конец года. Их устраивает пара скупых тостов и стандартный набор салатов, чтобы спустя пару часов после курантов улечься спать.
Одиноко. Отчасти привычно, отчасти неприятно. Уединение с сыном давит почему-то слишком сильно на меня. Отчего-то хочется еще кого-то рядом. Кого-то конкретного. Высокого. Темноволосого и с чертовыми карими глазами как провалами тьмы. Но у него своя семья. Свой праздник. Дом. Стол. Постель… Тону в этом дерьме. Захлебываюсь. Витаю фиг пойми где, очнувшись лишь, когда ребенок начинает толкать меня локтем.
— Ма, в дверь звонят! — Подрываюсь с зашедшимся в бешеном ритме сердцем. С чего бы вдруг? Никого ведь не жду, да? Конечно, не жду. И даже, блять, не думаю. Ага. Рывком к дверям, рывком те на себя и в немую статую, видя, кто перед глазами.
— Здрасте. — А там младший Алексеев. С плюшевой пандой во весь мой рост. Кучей пакетов и хмельными глазами. — С наступающим, как бы. Впустишь или мне тут заночевать с этой черно-белой красоткой?
