– Ищи деньги где хочешь – это твоя обязанность! А мне нужен этот гнедой! Скоро надо мной весь полк смеяться будет: Шабельский на клячах ездит! – Пламенея раскрасневшимися от гнева щеками и сверкая эполетами, Петр Шабельский ринулся вон из отчего дома, как разъяренный бык из загона.
– Никаких гнедых! – донесся ему вслед вопль настолько пронзительный, что Митя даже не сразу узнал голос Лидии. – Я хочу в Петербург! И платье из альвийского шелка!
Мисс Джексон с неожиданной для ее увечья ловкостью шарахнулась с пути младшего Шабельского – иначе бы он попросту вынес ее обратно на улицу. Да и сам Митя изрядно замешкался: его мысли вертелись безумной каруселью.
«Лидия сошла с ума? Платьев из альвийского шелка не бывает, а если и бывает, то только на альвийских лордах и леди! Но… значит, альвийский шелк все же есть? Здесь, в Екатеринославе? На целое платье?»
В этот момент Петр Шабельский выскочил на крыльцо… и недоуменно заморгал, столкнувшись нос к носу с Митей.
– Добрый день, Петр Родионович! – невозмутимо поздоровался тот.
А что поделать – если уж вас застали в столь неприятно двусмысленном положении, вам лишь невозмутимость и остается.
– Дмитрий?! – Шабельский почти рычал. – Я должен повторить, что не желаю, чтоб вы виделись с моими сестрами?
– Полагаю, даже в этом случае я не смогу оставить себе вашего парокота и вашу учительницу альвийского. Можете не благодарить. – Митя коротко кивнул и направился прочь.
Последнее, что он увидел в распахнутом дверном проеме, – это застывшую на лестнице фигурку, на сей раз не в привычных мальчишеских обносках, а в девичьем платье… кажущуюся в облаке светлых оборок еще более мелкой, тощей и похожей на мышь. Даринка застыла у перил, прижав к груди похожие на веточки ручонки, и глядела Петру вслед с усталой безнадежностью. При виде Мити глаза у нее стали злыми и жутковато прозрачными, и под этим пристальным взглядом тяжеленная входная дверь с грохотом захлопнулась сама собой.
– Вот же… ведьма! – бросил, как сплюнул, Шабельский, направляясь к привязанному у крыльца коню.
Рокот паротелеги за спиной возник внезапно и надвигался стремительно. Митя лопатками ощутил приближающуюся сзади тяжелую, темную громаду и, прежде чем тень мчащейся паротелеги накрыла его, перепрыгнул через кованые ажурные перильца на одно из спускающихся на улицу крылечек. Вскочил на верхнюю ступеньку, обернулся…
Пшшшш! Шум резко сброшенного пара окутал все вокруг, сквозь рассеивающееся облако проглянул кузов, облучок и сидящий на нем управляющий, Свенельд Карлович Штольц, старший брат Ингвара.
– Митя? – растерянно спросил старший Штольц, разглядывая вжавшегося в дубовую дверь юношу.
– Ты шо там робишь, бандюга! А ну, геть звидси, зараз городового позову! – За окном у самой двери бесновалась грузная старуха в старомодном чепце, грозя сквозь стекло тростью.
Нервно поклонившись грозной даме, Митя торопливо сбежал по ступенькам и вскочил на облучок рядом со Штольцем:
– Рад вас видеть, Свенельд Карлович! Поедем, пожалуй…
– И я вас рад. Гляжу, вы идете… Вот, пару подбавил, нагнать хотел… – неловко бормотал Штольц, дергая рычаги. – Не подумал, что вас это может… – он замялся.
– Напугать? Хотите сказать – я испугался? – вскинулся Митя.
Лишь одно в обществе оценивалось как грех более страшный, чем отсутствие манер, денег и связей, – трусость. Физическая трусость была неизгладимым клеймом, общественной смертью. Невозможно было допустить даже намек на нее! Младший из дядюшек Белозерских, Константин, во время Русско-турецкой кампании, поняв, что вздрагивает при пушечных выстрелах, намеренно перебрался под самый жесткий обстрел, доказывая, что он и страх не представлены друг другу. Кузены Белозерские, будучи еще слишком малы для военных действий, жгли руки на свечках, а летом в крымском имении прыгали со скал в море, воспитывая в себе презрение к боли и опасности.
Митя, конечно, тоже вместе с ними жег и прыгал, больше всего боясь перестать быть своим среди Кровных родичей, а сам переживал, что в глубине его души все же затаилось некое унаследованное от отца плебейство: ведь, рассуждая наедине с собой, никак не мог избавиться от мысли, что глупости в этих подвигах больше, чем отваги. К тому же ожоги на пальцах чудовищно мешали правильно завязывать галстух. Оттого приходилось особенно истово следить, чтоб и тень подозрения в трусости не коснулась его!
А Штольц рассмеялся:
– Ох, Митя, я порой забываю, что вам всего пятнадцать! Неужели вы думаете, что после недавних событий хоть один человек в губернии заподозрит вас в трусости? Какой же вы еще ребенок!
– Мне уже, считайте, шестнадцать, – раздумывая, обидеться или не стоит, проворчал Митя.
– Да-да, послезавтра! Ваш отец еще летом, в поместье, столько раз мне об этом напомнил, что мудрено было бы позабыть! – с необидной насмешкой улыбнулся Штольц.
– Так вы из-за этого нынче приехали? – неуверенно спросил Митя.
