– Полицмейстер, значит… – процедил отец, и на скулах его заиграли желваки. Он повернулся к Свенельду Карловичу. – В участке на ночь оставались трое городовых из старых, которые давно служат. Двоих я собирался отправить в отставку как неспособных, о чем им и сообщил, последние дни служили. Дело простейшее: караулить четверку арестантов в запертых камерах. Двое высланных под надзор, что на гимназической вечеринке арестовали, и двое вчерашних, от складов с железом. Остальную шушеру – пьяниц, дебоширов трактирных – кого отпустили уже, кому наказание определили. Куда они поехали? – Он резко повернулся к городовому.
– Дык… не видел я толком! На пост обратно бежал… отлучился вот… во двор… по естественной надобности… – Городовой засмущался уж совсем отчаянно. – Не подумайте чего, ваше высокоблагородие, я ж одна нога здесь, другая там! Только выскочил, а они уж мимо – фыр-фыр, дыр-дыр – и прямиком по проспекту и умчали, только пар за ними остался. – Он махнул в ту сторону, куда умчалась паротелега с полицмейстером.
Отец повернулся к Мите, и тот наклонил голову:
– Да… Нам тоже – туда.
– Пррроклятье! – сжимая набалдашник трости до белизны в пальцах, прорычал отец, запрыгивая в свой автоматон. Посмотрел на Ингвара, на городового, снова на младшего Штольца. – Ингвар, вы остаетесь! Запритесь в участке изнутри и не открывайте никому! Ни городовым, ни губернатору, ни его императорскому величеству в Силе и Славе Даждьбожей!
– Но я… – начал было Ингвар.
– Выполнять! – рявкнул отец так, что городовой заметно дрогнул в коленках, а Ингвара этим криком будто вынесло из седла и забросило на крыльцо участка. – Я бы и Митьку тут оставил, но кто тогда дорогу покажет? И разберитесь детально, что там с замками – может, все же взламывали их, только хитро как-то, незаметно… Потому что если не взламывали…
Отец не закончил, но Митя понял его и так: если не взламывали, то выходит, оставленный караулить арестантов городовой сам их выпустил. И похоже, по приказу полицмейстера!
– Ты! Оружием пользоваться умеешь?
– А как же! – горделиво приосанился городовой. – Учили-с, вашвысбродь!
– Едешь с нами! – кивая на мерно дрожащую и поквохтывающую, как курица, паротелегу, скомандовал отец, и городовой опасливо полез в кузов. – Митя, мы успеем взять еще людей?
– Там всех уже убили, – меланхолично ответил тот. – Что дальше – я не знаю.
На него посмотрели очень-очень странно – все, включая городового.
– Тогда едем к уланским лагерям! – Отец дернул рычаг, пуская пароконя в галоп.
Митя послал своего вороненого следом. Паротелега с бултыхающимся в кузове и отчаянно хватающимся за борта городовым обогнала его, Свенельд Карлович поравнялся с отцом.
Перекрывая стрекот паротелеги, старший Штольц прокричал:
– Полагаете, все же набег? Виталийцы опять зашли с суши?
– Предпочитаю не рисковать! – отозвался отец.
– А если… – Штольц оглянулся, но или за паром не разглядел едущего следом Митю, или решил не скрывать своих сомнений. – Если Митя ошибся?
– Лучше над нами будут смеяться, чем всех перебьют! – отрезал отец. – Да и полицмейстер… – Он опять не договорил, но лишь поддал пару, уносясь вперед на своем серебристом пароконе.
Но его и так поняли. Паротелега с городовыми, полицмейстером и четверкой арестантов, уехавшая в том же направлении, куда тянуло Митю темное, гнилостное, пахнущее кровью, разрытой землей и почему-то мокрой глиной ощущение смерти.
А в прошлый виталийский набег кто-то же указал командам пародраккаров путь к городу, и о расположении и состоянии защитных башен уведомил, и порубежников из башен пытался убрать…
Лагеря уланского полка словно вынырнули из мрака. Качающийся фонарь освещал мокрые от пара бока отцовского пароконя. Седло было уже пустым – отец обнаружился у караулки. Вытянувшийся в струнку часовой только судорожно кивал в ответ на короткие, рубленые отцовские фразы, больше похожие на приказы.
Подбежавший Митя услышал, как часовой бормочет:
– Так нету никого, ваше высокоблагородие, все господа офицеры на квартирах ночевать изволят!
– Врешь! Где старший офицер?
– Так это… – взгляд солдата вильнул. – Будить не велели…
– Ррразбудить! Сюда! Немедля!
Начальственный рык произвел должное впечатление на солдата – тот почти присел, но тут же вытянулся и проорал:
– Прошка! Мухой за кем из господ офицеров и сюда веди!
– Так кого ж я зараз… – откликнулись из караулки.
– Бегом!
Из караулки почти кубарем выскочил полуодетый солдат и, на ходу натягивая мундир, рванул в узкий проход между солдатскими бараками.
Долго ждать не пришлось. Митя едва успел выпрыгнуть из седла и встать рядом с отцом, как из темноты послышались шаги, громкая ругань и плачущий голос солдата:
– Так шо ж я сделаю, вашбродь, ежели оруть и грозиться изволят: подать, говорят, сюды охвицера! Ежели мы им – не велено, так оне ж нам – по сусалам.
Жалобы оборвались звуком удара и жалобно-покорным солдатским:
– Вот и вы нам – по сусалам.
