Вокзал остался позади, перед Митей развернулась лента железнодорожной колеи. Недавно уложенные рельсы маслянисто поблескивали даже в слабом свете звезд, дорога уходила за горизонт – вдоль нее Митя и поехал. Земля у железнодорожной насыпи была изрядно перекопана и разворочена, ход пришлось сбавить еще. Послышался топот многочисленных копыт, и обозленный Петр Шабельский нагнал отцовского пароконя, что словно привязанный следовал за Митей.
– Аркадий Валерьянович, я требую, наконец, объяснений! Куда мы скачем? Почему я должен гнать моих солдат за… странно ведущим себя мальчишкой? Если вы не поняли – я сына вашего имею в виду!
– Не беспокойтесь, поручик, я понял, – процедил отец. – Можете возвращаться.
Шабельский даже икнул от неожиданности – или просто конь неловко ступил?
– Скажете своему полковнику, что просто выехали ночью прогуляться, потом заскучали и вернулись, – закончил отец.
– Но вы же сами! – раздался возмущенный вопль.
– Я – гражданское лицо, у меня даже приказа губернатора не было, – невинно сообщил отец.
Звуки их свары отдалились, Митя снова ускорил автоматон. Пожухлая трава в прорезанной железнодорожным полотном степи ложилась под пароконские копыта; внутренности вдруг начало скручивать в узел от разлитого в воздухе ужаса.
– Все, с меня довольно, я возвращаюсь! – заорал чуть ли не над самым ухом Петр Шабельский.
– Туда! – одними губами шепнул Митя, выжимая рукоятку, и вновь погнал автоматон в галоп.
– Митя, стой, ноги коню переломаешь! – закричал вслед отец.
– Вот именно! – выпалил Шабельский. – А у наших они даже и не железные!
Но Митя уже не слушал, да толком и не слышал: он мчался навстречу густому, тяжелому, забивающему ноздри запаху крови. Атоматон забуксовал, взлетая на железнодорожную насыпь, закачался, балансируя на трех ногах, но снова пыхнул паром, выправился и вскарабкался-таки. Митя выскочил из седла и припал на одно колено, коснувшись пальцем темных брызг на деревянных шпалах.
– Ну, что там?
Гнать пароконя на насыпь отец не стал, оставил внизу и поднялся пешком. За ним следовал Свенельд Карлович и угрюмо пыхтел поручик.
– Кровь тут… – принюхиваясь к пальцам, хмуро ответил Митя.
– Пятна вот эти? – Поручик повозил по шпалам подошвой кавалерийского сапога. – Да с чего вы взяли? А даже если кровь, мало ли что могло статься? Стройка все же…
– Стройка, – согласился Митя. Вскочил и огляделся. – Где големы? Тут должны быть големы.
– Каббалисты Полякова мне доклады не шлют! Откуда мне знать, куда эти… инородцы… – судя по паузе, поручик хотел употребить совсем иное слово, – своих глиняных кукол гоняют? Вы не находите, что это уже слишком, господин Меркулов? Не знаю, что вашему сыну мерещится в нервических припадках, но гоняться за его миражами – с уланами?
– Нога, вашебродь, тут нога! – вдруг пронзительно заорали из-под насыпи. – Нога скачет!
– Какая еще… – Поручик обернулся.
Из тьмы прямо на него выскочила нога. Огромная, глиняная, она проскакала вверх по насыпи и ринулась прямиком на поручика. Шабельский заорал и рухнул с насыпи, кубарем покатившись вниз. Нога с грохотом обрушилась как раз на то место, где он только что стоял, оставив вмятину в шпалах и только чудом разминувшись с Митиным автоматоном. Снова подпрыгнула, поскакала вниз по насыпи и скрылась во мраке.
Над насыпью поднялась голова Шабельского с расширенными и выпученными, как у жабы, глазами.
– А что… – прохрипел он.
Бух-бух-бух! Нога выскочила из мрака с другой стороны, перемахнула насыпь и снова скрылась в темноте. С воплем Шабельский сорвался с насыпи и опять покатился вниз.
– Ваши благородия, а тут еще и рука есть! – закричали внизу.
– Тоже прыгает? – рупором сложив ладони у рта, отозвался отец.
– Не-ее… – голос отчетливо дребезжал. – Тихо лежит… Оторванная… Человечья…
Отец кинулся на голос, гибким движением разминувшись со скачущей глиняной ногой. Когда Митя наконец спустился, то увидел только спины, кружком сомкнувшиеся вокруг чего-то на земле. С высоты автоматонного седла глянул поверх голов – на земле лежала рука. Бледная, совершенно обескровленная мужская рука в недавно белом, а теперь грязном от земли и крови рукаве мундира городового. Пальцы глубоко ушли в землю, будто она отчаянно пыталась удержаться, а потом… тело оторвалось от нее, а рука так и осталась цепляться за землю.
– Митя? – Отец поднял на него глаза.
Митя в очередной раз вылез из седла, шагнул между расступившимися уланами, присел на корточки и аккуратно, почти бережно зажал уже одеревеневшую мертвую ладонь между своими.
За его спиной одного из уланов стошнило.
– Ну что ж ты, Гончаренко, прям как баба… – пробормотал подошедший Шабельский, тут же с хлопком запечатал себе рот ладонью и нырнул обратно во тьму.
