Дальше они трапезничали в полном молчании и так же в молчании разошлись по комнатам. К чаю отец еще не вернулся со службы. В доме повисла настороженная, хрупкая тишина, лишь чувствовалось едва слышное живое дыхание за каждой дверью, будто обитатели комнат то ли прятались, то ли наоборот – сидели в засаде. Прислуга и та сновала по лестницам бесшумно, и стук от ручки полового ведра в руках Маняши прокатился по дому будоражащим звоном.
Вот на этом звоне Митя и решил, что с него довольно: оделся со всей возможной тщательностью в старые-новые вещи и, невольно ступая на носки, чтоб не нарушить затаенную тишину, спустился по черной лестнице. Вывел пароконя из конюшни – после Ингваровой заботы его вороненый двигался плавно, а пыхтел весьма деликатно. И выехал в город.
«Если так рассудить, то ссора вышла весьма своевременно. Может, моего отсутствия даже и не заметят. А заметят, так пусть думают, что это у меня манера такая – при любом нервном потрясении из дому сбегать. Тонкость чувств, то-се…»
Митя попытался порадоваться столь удачному случаю, но радоваться не получалось, а огорчаться Митя себе запретил. Он всегда знал, что значит для отца мало или даже вовсе ничего. А стоило понадеяться, что это не так, как надежда оказалась жестоко развеяна: отец сразу согласился считать его незаконным. Недорого стоили ни его так называемая любовь к сыну, ни к покойной жене. Сразу поверил – потому что так ему проще. Можно о Мите не вспоминать, а думать только о своей разлюбезной службе. А Митю, на радость тетушке с Ниночкой, отправить к Белозерским. И Митя не огорчился бы даже, вот ничуточки… Так ведь убьют же Белозерские, как есть прикончат, во исполнение воли Великой Бабушки Рода! И податься ему некуда, куда ни кинь…
– Эй-эй, Дмитрий! Попридержите-ка… пароконей!
Скорей насмешливый, чем испуганный оклик заставил Митю дернуть рычаг автоматона даже раньше, чем вынырнуть из печальных раздумий. Он опустил глаза, и только многолетние усилия по воспитанию в себе светского человека позволили удержать на лице достойное невозмутимо-приветливое выражение.
Глядеть на младшего Потапенко было… неприятно. Еще недавно здоровый, как медведь, то есть как ему и положено, и ярко-щеголеватый, как настоящий казак, теперь хорунжий отощал и поистрепался, будто обыкновенный лесной топтыгин после зимней спячки. Щеки его болезненно ввалились, а красные воспаленные глаза тяжело моргали. На Митю он глядел прищурившись и то и дело облизывал пересохшие губы, а еще от него тянуло застарелым перегаром.
– Если батьку моего встретите, не кажить, шо меня видели, – хрипло пробормотал Потапенко, одергивая расхристанный мундир и безуспешно пытаясь заправить сбившуюся комом несвежую сорочку. – А вы куда эдаким франтом?
– Да так… – Митя с трудом удержался, чтоб не попросить младшего Потапенко об ответной услуге: если хорунжий встретит Митиного отца, так тоже не говорить… Но он же не наивный казак-оборотень, дитя степей и лесов, а циничный воспитанник светских салонов и точно знает – о чем просят не говорить, о том и рассказывают в первую очередь. Без большой нужды лучше и вовсе ничего не скрывать, и Митя сказал чистую правду: – В модный дом еду, с портным моим надо бы повидаться. А вы не хотите… – Митя замер с приоткрытым ртом, в последний момент не иначе как чудом удержавшись от предложения что-нибудь передать призраку Фиры Фарбер. А ведь один из его давних страхов начинает сбываться – он уже путает мир живых и мертвых. Что дальше будет?
– Ничего я не хочу, – за собственными душевными терзаниями Потапенко не обратил внимания на Митину оплошность. – А жиденка вашего, Йоськи, погани ушастой, в модном доме нету. К синагоге ихней езжайте! Все там, суббота у них, тварей…
– Вы антисемит, хорунжий? – искренне удивился Митя.
– А как же! – охотно согласился Потапенко. – Я их, жидов, ненавижу! Я ж Фирочку, ясочку мою, просил: крестись – и поженимся! На все бы плюнул: на батьку, на товарищей боевых, на чин казачий, в отставку бы ушел, ничего мне, кроме нее, не надобно! Я просил, я умолял, а она – ни в какую. Люблю тебя, говорила, а предательницей народа своего быть не хочу! Если б, говорила, нашим хоть хорошо в империи жилось, тогда еще ладно, можно было… ради любви-то… А так… все равно что на могилы предков плюнуть. Ежели такая как есть плоха, так и не надобно ничего, говорила… А только не поженили бы нас, пока она иудейкой оставалась, ни за что б не поженили! Это все они Фирочку, ясочку мою, настраивали да отговаривали, особливо Йоська тот ушастый, вот уж ни альвам, ни людям… А она меня любила! Любила! А они… – Он безнадежно махнул рукой и, сгорбившись и подволакивая ноги, побрел прочь. – Жидовня поганая, шоб им всем сдохнуть без покаяния.
