В этот раз найти Дарью Шабельскую не составило труда. Нужно было всего лишь подъехать к тетке, торгующей свечами рядом с собором, и спросить, где нынче «панночка-ведьма». Та неодобрительно поджала губы, словно Митино желание видеть их личную ведьму оскорбляло ее до глубины души, но спорить не посмела. А погнала на розыски крутящихся поблизости нищих мальчишек. Минут через десять, сквозь зубы и через силу, сообщила, что «ведьмочка-деточка, благодетельница наша, нынче дюже занятая, однако ежели пышному панычу так сильно надобно, нехай ехает на ткацкую фабрику». И Митя поехал, ворча про себя, что, если бы барышня-ведьма уведомила его об этом способе связи хоть на день раньше, он бы не пошел в дом Шабельских, не столкнулся с Лидией, не вызвался проводить Аду и не попался полицмейстеру! Мысль о том, что Даринке всего двенадцать, а сам он на четыре года старше, а значит, должен, как более опытный, сообразить, что такая связь понадобится, Митя немедленно изгнал из головы. Ибо нечего думать принижающие самого себя мысли! И без того найдется кому их не только подумать, но даже высказать.
– В ткацком она! – перекрикивая исходящий от мрачного здания фабрики ровный гул, проорал мужичок у входа. – Ступайте вон в ту дверку, паныч, прямиком через прядильню, а там уж найдете… А за коняшкой вашим я пригляжу, чтоб не отвинтили чего…
Дверь распахнулась перед Митей, и тут же навалилась тьма и духота. Цех был затянут грязно-коричневой пеленой пыли. Рядом мелькнул острый металлический угол прядильной машины. И тут же со щелканьем и лязгом исчез – машина укатилась обратно, выпуская из своего нутра спряденные нити. Существа, сквозь пыльную муть похожие на мелкую нечисть, немыслимо изгибаясь, ныряли под машину, ловко смахивали с крутящихся шестеренок пыль и выкатывались с другой стороны в самый последний момент – когда казалось, что стремительно ходящие зубчатые гребенки сейчас перемелют их тела, добавляя кровавую краску в выплюнутую «паучихой» нить. Прядильная машина выпустила пар, следом взмыли новые столбы пыли, и завеса опять сомкнулась, лишь по-прежнему слышны были лязг и грохот.
Пыль запорошила глаза и набилась в легкие. Заходясь кашлем, Митя пошел сквозь мутную взвесь, на ходу нашаривая ладонью стену цеха. Наперерез выскочило одно из вертевшихся вокруг машины существ, и оказалось вовсе не нечистью, а тощим мальчишкой в одной лишь рубашонке и с покрытым слоем пыли лицом. Закашлялся, упираясь обеими руками в стену и содрогаясь всем худеньким тельцем, сплюнул на пол сгусток крови и снова скрылся в пыли. Кашель слышался со всех сторон. Не способный больше ни мгновения оставаться в этом аду Митя бросился вперед, всем телом ударился об дверь – та распахнулась, и он замер, жмурясь от бьющего в глаза света от высоких окон и зажимая уши от нахлынувшего со всех сторон грохота.
Жужжали мерно крутящиеся бабины с намотанными на них нитками, вытягиваясь на зубцах ткацких станков. Рядом сновали бледные сутулые женщины, перехватывая нити, подтягивая, сплетая в тканое полотно. Митя согнулся от кашля, выталкивая из легких набившуюся пыль, а когда выпрямился, углядел у стены знакомую фигурку в потрепанной мальчишеской одежде и сдвинутом на затылок картузе со сломанным козырьком.
Прижимаясь к стене, Митя проскользнул мимо станков. Шум глушил его шаги, так что Даринка даже не обернулась, когда он остановился у нее за спиной, и тень его упала на лежащего перед ней ребенка. Мертвого ребенка. Черноволосый мальчишка выглядел лет на семь, но Митя откуда-то точно знал, что ему одиннадцать – просто тощим тельцем и малым ростом выглядел тот сущим ребенком. Рот мальчишки был испачкан кровью, страшно заострившийся нос глядел в потолок, а безжизненные, широко открытые глаза – прямо на Митю. Точно как когда-то глядела на него мертвая мадам Сердюкова. Как смотрел призрак Эсфирь Фарбер, безмолвно требуя найти ее настоящего убийцу. Но Сердюкову и Фирочку убили, а этот мальчишка умер от естественных причин, Митя это знал точно!
Умереть от голода, болезней и истощения… законно!
Так чего хочет от него этот мертвый мальчишка? Кто ему виноват?
– Это я виновата! – Даринка подняла полные слез глаза.
Митя поглядел на нее дико.
– Чахотка… Скоротечная… Я… не справилась.
– Даже Живичи-целители не всегда могут справиться. – Митя присел рядом на корточки.
– На Живича у них денег нет…
Сложенные на груди руки мальчишки соскользнули, и его бессильная ладонь раскрылась, словно настаивая. Ведь не Даринку же он обвинял, это было бы и вовсе несообразно! И… это обвинение Митя бы не принял. У Даринки есть свои грехи, но этот – не на ней. Не слишком задумываясь, что за обвинения и почему именно он решает, принимать их или нет, Митя присел на корточки, и его пальцы легли в эту требовательно раскрытую ладонь. Чего же тебе нужно?
Руку дернуло, точно прошило перуновой молнией.
