Митя еще какое-то время смотрел хорунжему вслед, покачал головой и повернул пароконя в сторону синагоги. Еще не стемнело, но день словно угас, готовый смениться ранними осенними сумерками. Ветер пробирался даже под теплый сюртук, но шествующие по улицам люди, одетые не в пример легче Мити, будто и не чувствовали холода. Наметанным глазом Митя отметил, что и одеты жители еврейской части города нынче не в пример лучше обычного, и даже лохмотья нищих будто бы вычищены и подшиты: свежие заплатки выделялись на фоне остальной одежды. Лица преисполнены важности, будто у сановников, в залах Зимнего дворца беседующих о делах государственных.
На миг Митя даже почувствовал себя точно как в свой единственный визит в Зимний, дожидаясь отца в малой приемной, – совершенно чужим и не стоящим внимания. Но одно дело, когда придворные дамы в парадных платьях и важные царедворцы не обращают внимания на приткнувшегося в углу смущенного мальчишку, а другое… вот это вот! Он здесь всех выше: и потому что в седле автоматона… и по положению! Митя приосанился и тут же вспомнил, что тогда, в Зимнем, он тоже расправлял плечи до боли в спине… и ничего-то это не изменило. И там, и здесь толпа обтекала его, как неодушевленный предмет.
По крупу пароконя звучно хлопнули, металл загудел так, что дрожь прошла до самого седла, заставив Митю подпрыгнуть и резко обернуться.
– Приветствую достопочтенного Дмитрия Аркадьевича! Как здоровье вашего уважаемого батюшки?
Митя поглядел сверху вниз в запрокинутое к нему лицо каббалиста, дядюшки Гирша. Сам Гирш с сестрицей тоже были здесь, переминались за спинами хмурых родителей и глядели исключительно в землю.
– Благодарю, с утра был благополучен.
Или не был, но откуда Мите знать, если они не разговаривали? И даже не виделись. Знать бы еще: про отца каббалист из вежливости спросил или… с намеком? Слухи по городу разлетаются со скоростью лесного пожара, так что о вчерашнем скандале в семействе главы полицейского Департамента могут судачить даже на еврейских кухнях.
– Вы ежели вон в тот проулок свернете, как раз на Екатерининский проспект выедете, – поглаживая пароконя по крупу, будто живого, протянул каббалист – теперь уже точно с намеком.
– И снова благодарю, но я неплохо ориентируюсь в городе, – старательно сохраняя невозмутимость, кивнул Митя. – Но я здесь по делу: ищу Йоэля Альшванга.
– Ага… – Каббалист заложил руки за спину и принялся качаться с каблука на носок, внимательнейшим образом разглядывая Митю. – А чего ж не завтра, в мастерскую, а вот прям нынче, в святую субботу, да прям сюда, будто вы ему… друг?
Очень хотелось вспылить, но… светский человек не пылит. И не пылает, а всегда сохраняет должное хладнокровие как с выше, так и с нижестоящими.
– Нужда неотложная, знаете ли… Про подкладку на сюртук сказать надобно. Представьте, какая трагедия будет – вдруг до завтра не успею? А подкладка уж не та…
– Увы, трагедия подкладки превышает мое жалкое разумение, – покачал головой каббалист. – Что ж, вон он идет, ловите, пока не поздно!
– Спасибо, – поблагодарил его Митя, разворачивая автоматон. И чуть было не решил, что над ним подшутили, потому что не узнал сразу ни старого портного Якова, ни Йоэля.
Помахивая тростью, старый Яков, облаченный в строгий и даже элегантный черный лапсердак, с выпущенной поперек жилета серебряной цепочкой часов, торжественно вышагивал по мостовой и вещал громогласно, явно чтоб его высокоученые рассуждения слышала вся улица:
– «Гашома им кисешеи, абома им кисешеел шели»! Сказал Господь: «Небо – мой стул, а земля – скамеечка для ног». И что же это значит? Зачем Б-гу вообще мебель?
Следующие за ним гуськом – младший брат, владелец «Дома модъ» в таком же лапсердаке, сестрица Цецилия в черном, отделанном кружевами платье, и последним – Йоэль – почтительно внимали. На Йоэле был такой же лапсердак, как и на остальных мужчинах семейства Альшванг, только падающие из-под ермолки на плечи длинные волосы цвета старого серебра выдавали его чуждость… всему. Он был чужим здесь, среди этих торжественных и сдержанно-радостных людей, но и там, за пределами еврейского райончика оставался чужим тоже. Митя почувствовал, как сильно и резко вдруг сжалось сердце. Хотя какое ему дело?
– Яков Исакыч, наше вам почтение! – у него за спиной заорал каббалист. – Тут до вашего племянника паныч по важному вопросу!
Старый портной обернулся, впился глазами в Митю и скроил странную гримасу: будто бы одновременно и ухмыльнулся, и скривился.
– И вам доброго здоровья, ребе Шмуэль! И вам, паныч Дмитрий! Только какие ж могут быть вопросы к честному еврею… – он скользнул взглядом по Йоэлю, нахмурился, но упрямо продолжил: – Да в святую субботу?
– Быстрые и исключительно на словах, – заверил Митя.
Старый портной нахмурился, потом скользнул взглядом по Митиному сюртуку и тяжко вздохнул:
– Ну только ежели на словах… И чтоб быстро! Смотри у меня! – Он погрозил племяннику кривым пальцем с обгрызенным ногтем. – Вот дал же Б-г мамзера в семью.
– Брат! – воскликнула Цецилия, и глаза ее наполнились слезами.
