Радость была… давно. Когда еще было лето и пыль под босыми ногами теплая, и краюху черствого хлеба можно грызть, размачивая колючие крошки на языке… Потом дневную норму на фабрике повысили, и вырабатывать ее не получалось ни у него, ни у матери, а значит, платили меньше. Младшие, еще не способные работать, только пищали от голода, как щенята. А он заливал в пустой живот воды, сколько влезало, перетягивался старым, еще отцовским, кушаком и шел на смену. После работы тело наполняла тягучая, выворачивающая суставы усталость, а привязавшийся кашель встряхивал желудок – его не унимали ни отвары трав, ни руки матери, обнимавшей его по ночам… Есть хотелось всегда, так что он начинал сосать собственный язык, почти в бреду представляя, что это – кусок мяса. Один из тех голубей, что иногда удавалось поймать – мать тогда варила похлебку с тонкими, как чахлые весенние травинки, мясными волокнами. Тогда на блеклых лицах младших появлялись улыбки… Младшие! Мама! И выработку снова повысили…
Митя хрипло выдохнул сквозь стиснутые зубы, выныривая из чужой памяти, и безошибочно нашел взглядом женское лицо. По щекам такой же черноволосой, как и мальчишка, женщины неостановимо катились слезы, она вытирала их рукавом, а ее пальцы, словно живущие своей, отдельной жизнью, монотонно, не задерживаясь ни на мгновение, продолжала запускать уток ткацкого станка между нитями.
– Она… она продолжает работать? – ошеломленно вырвалось у Мити.
– А что ей еще делать? – безнадежно откликнулась Даринка. – Иначе за сегодня ей не заплатят, а у нее еще двое… живых… И мужа нет.
Митя протянул руку и закрыл мальчишке глаза, пряча за опустившимися веками его обвиняющий взгляд. Полуослепшая от слез женщина замерла на миг, глядя на тело сына… Край расстегнувшегося рукава скользнул между зубцами, и ее пока еще мягко, почти неощутимо потянуло к жадно щелкающим зубцам ткацкого станка.
Митя схватил ее за руку и дернул на себя. Женщина с размаху врезалась ему в грудь, схватившись руками за плечи, а станок пронзительно взвизгнул, будто злясь, что жертва ускользнула от него, заскрипел и задергался, в клочья раздирая нити.
– Ты что наделала?! – Подскочившая здоровенная бабища почти повисла на рычаге, останавливая станок. Тяжеловесно, как крейсер, она развернулась к женщине и угрожающе уперла руки в бока. – Оштрафуют дурищу – век не расплатишься!
– А ну, прекрати! – прикрикнула на нее Даринка. – У нее сын умер!
– Повезло мальцу, отмучился, – с абсолютной, подсердечной уверенностью откликнулась бабища. – При нашей жизни матушку Морану молить надо, чтоб от младенчества к себе прибирала.
Ледяной озноб продрал Митю по спине.
– Не вам решать, – буркнул он и выдавил: – Штраф… сколько?
– Та, мабудь, пятерка…
– Остаток на похороны… или на еду… – С трудом проталкивая слова сквозь сведенное горло, Митя вытащил червонец.
– Шо, паны ясные-распрекрасные, сперва до смерти детишек работой умучиваете, а потом от собственной совести червонцем откупиться норовите? – звонко выкрикнула от следующего станка русоволосая девушка.
– Тихо ты, агитаторша… Расскажут еще… – шикнула бабища и поспешила выхватить деньги у Мити из рук.
– Та шо там рассказывать… Вона, у паныча батька – главный полицмейстер! – дерзко фыркнула русоволосая.
– Он не полицмейстер, – пробормотал Митя.
– А, один бес! Шел бы ты, паныч, отсюдова, да панночку-ведьму прихватил! Спасибо вам, конечно, за помощь да за гроши… Только больно легко ты из кармана деньги достаешь, видно, что не последние. А у нас без этих рублевок дети с голоду мрут. Идить, идить, нечего тут… Мы уж дальше сами…
– Пойдем. – Митя подхватил Даринку под мышки, поставил на ноги и почти потащил к выходу.
У двери она оглянулась, Митя – нет. Не выпуская из рук холодной, как льдинка, ладошки Даринки, он протащил ее через оба цеха и выскочил во двор.
– А ось и вы, паныч! Не сумлевайтесь, коняшка ваш туточки обихожен по первому разряду, – расплылся в улыбке сторож и в подтверждение смачно плюнул на борт паро-коня и до блеска растер рукавом.
Бросать сторожу положенный гривенник было почему-то… нет, не стыдно, а как-то… муторно. Сторож кланялся вслед, качая головой, как китайский болванчик, а отвратительное ощущение не проходило.
Митя подсадил Даринку на заднее сиденье, сам забрался в седло и, раскочегарив автоматон, вывел его за ворота фабрики.
Они долго ехали в молчании, пока Митя наконец не спросил тихо:
– Почему? Почему вы ходите по этим баракам, фабрикам, к этим… к этим людям?
Голос его прервался. Тут было бы уместно напомнить, что барышне из хорошего дома не подобает снисходить до… быдла. Обрывки воспоминаний мальчишки вертелись в голове, переплетаясь с памятью недавно поднятого мертвяка… Что им надо от него, что? Он… он тут совершенно ни при чем! Не он виноват в их бедах! Оставьте! Уходите прочь!
