– Вот что, голубчик, – ласково обратился к Авдееву генерал. – Мы тут хотим установить, так сказать, норму, определить средний уровень наших читателей. Ты меня слушай, а когда я окончу, расскажи содержание своими словами. Согласен?
– Рад стараться, ваше превосходительство!
Авдиев рявкнул это с каким-то особенно свирепым усердием, не предвещавшим ничего хорошего.
– Я читаю передовую, – вполголоса обратился к нам генерал. – Так вот, Макеев… То есть Авдеев. «Ауспиции относительно ближайшего будущего Европы, потрясенной циклоном войны, в достаточной мере тревожны. Презумпции того, что большевизм есть явление специфически русское, не дает возможности европейскому общественному мнению кристаллизоваться, твердо усвоить ту мысль, что белая борьба есть не что иное, как продолжение той же борьбы, которую вело Тройственное Согласие с Германией». Ну, как, голубчик? Понимаешь?
– Никак нет, ваше превосходительство!
– Ничего не понимаешь?
– Ничего не понимаю, ваше превосходительство.
– Гм… Ну, что же. Жаль. В таком случае…
– Там есть вторая статья: «Близкий Кремль», – сконфуженно шепнул я генералу. – Она значительно проще написана.
– «Близкий Кремль»? А, да. Хорошо. Ну, милый мой, слушай опять. «Москва, Москва златоглавая! Близятся к тебе наши полки, гоня перед собой врагов веры и родины. Уже чудится звон колоколов, уже видны в предрассветных лучах зубцы священных кремлевских стен. Москва, еще одно только усилие; еще один только натиск…» Ну, это, я думаю, понятно, Авдеев?
– Никак нет, ваше превосходительство!
– Да что ты? И это непонятно?
– Точно так, непонятно, ваше превосходительство.
Я с негодованием посмотрел на курьера. Он неподвижно стоял в дверях, точно врос в пол. Лицо не выражало ничего. Только на щеках пробился наружу легкий румянец и глаза пугливо вращались в орбитах, то пожирая взглядом начальство, то бессмысленно останавливая взор на злополучном газетном листе.
– Вот, видите? – с благожелательной укоризной, шепотом, заметил мне генерал. – Даже такие вещи и то трудно усваиваются, а вы – презумпции, ауспиции. Ну, хорошо, что еще есть? Вот, раешник. Авдеев, ты читаешь в газете раешник?
– Никак нет, ваше превосходительство.
– Отчего же не читаешь?
– Не могу знать, ваше превосходительство.
– Ну, так послушай теперь, и скажи свое мнение. «Ах, Маланья, Маланья, вот мои пожелания. Хотел бы я, Милаша, чтобы в изобилии у всех были щи да каша, чтобы ни в чем снова не нуждался наш край, чтобы каждый имел свой каравай. А еще есть желанья, дорогая Маланья, чтобы Европа старуха, ни пера ей, ни пуха…» Ну, дальше, в таком же духе, как видно. Надеюсь, раешник ты понял, Авдиев?
– Никак нет, ваше превосходительство!
На следующий день после заседания, я встретил курьера у порога редакционного кабинета. Как ни в чем не бывало он дружелюбно взглянул на меня, спросил, не нужно ли отнести материал в типографию. И хотя я был глубоко оскорблен им, однако, из самолюбия не подавал даже вида. О злополучном заседании мы с ним вообще ни разу не говорили. Прошло несколько месяцев. Фронт скатился к Новороссийску. Началась эвакуация. Я потерял Авдеева из вида…
После концерта, когда начались танцы, просидел я некоторое время у стены в унылом одиночестве, точно отбывая своеобразный вид наказания. Затем пробрался сквозь толпу танцующих в соседний зал, чтобы отыскать каких-либо знакомых. И увидел возле буфета Авдеева.
– А! Очень приятно. Я вас поджидал, – быстро подойдя ко мне, любезно проговорил он. – Не отведаете ли моей кулебяки?
– Нет, благодарю вас. Я сейчас уезжаю.
– А пирожков? Паштету? Собственного приготовления. У нас вот и настоечка на черной смородине есть. Разрешите рюмочку?
– Нет, право, не хочется. А, между прочим, мсье… Авдеев. Вы помните наш отдел военной пропаганды в Ростове?
– Господи, как не помнить! На Казанской-то!
– А заседание с генералом?
– Это, когда читали вместе газету? Ха-ха! Помню, как же.
– Скажите: вы, действительно, ничего не понимали из того, что генерал вам читал?
– Я? Не понимал? – Авдеев негодующе взглянул на меня. – Как так не понимал? Разумеется, все понимал. Разве я идиот, с позволения сказать?
– Странно, в таком случае… Почему же вы каждый раз упорно отвечали генералу: никак нет?
– Да очень просто почему: из предосторожности. Местом курьера я чрезвычайно дорожил, жизнь была, сами знаете, спокойная, тыловая. А ежели бы только я сознался, что все понимаю, сейчас же за меня уцепились бы: вот, Авдеев, мол, может пропаганде помочь, отправим-ка Авдеева на фронт, чтобы разъяснял солдатам статейки в газетах. Эх, да что вспоминать! Хорошее вообще время было! Разрешите рюмочку? Черносмородиновой?
Удивительная у русских привычка. Никто их не спрашивает, никто сам не начинает разговора на подобные темы, а они, все-таки, высказывают свое откровенное мнение.
– Здравствуйте, Марья Андреевна. Что это у вас сегодня мешки под глазами? Нездоровится?
