Весь день простоял в очереди для получения рабочей карточки. Боже, Боже… До чего дожили! Раньше деньги были, могли обедать даже а ля карт[355]. А теперь приходится без права на работу питаться только а ля карт д-идантитэ.
Впереди стояла в очереди какая-то русская дама с ярко-красным шарфом вокруг шеи. Дура. Не выношу этого цвета. Вернулся домой озябший, продрогший, а за чаем грустно беседовал с Василием Антоновичем. Вспоминали далекое прошлое, отводили душу.
Господи, не верится даже, как жили тогда! Какое у нас было правительство! А суд! А чиновники! А городовые, беззаветно погибавшие на своем посту?
Ах, Европа, Европа!.. Хоть бы дожить мне до падения большевиков, чтобы…
– Здравствуйте, дорогая.
– Здравствуйте, милочка.
– Вот, дорогая моя, и опять Великий пост. Как время бежит! Давно ли я пекла куличи, готовила пасху и опять приближается это жуткое время.
– Почему же жуткое, милочка?
– Естественно почему: опять выкручиваться придется. В долги влезать.
– Да, это, конечно… Осложнение в жизни. Но зато какое очищение душ! Я не знаю, милочка, насколько вы наблюдательны, но во время Великого поста у меня всегда ясное впечатление, что наша русская публика становится как-то возвышеннее, лучше.
– Ну, смотря кто, моя милая. Возьмите хотя бы Марию Никитишну…
– Про Марию Никитичну, конечно, не говорю. Дрянь. Но другие… Очевидно, на многих, все-таки, сильно действует молитва Сирина… Как это? «Дух же любоначалия и празднословия не даждь ми…» Вот, например, патентованная сплетница Аглая Федоровна. А между тем, представьте: встречаю ее на днях, начинаю расспрашивать – и что бы вы думали? Молчит! Раньше отвязаться невозможно было. Все прохожие оборачивались. В метро на нас французы-пассажиры фыркали. А теперь ответит «да» и «нет» и все. Никаких подробностей ни о ком.
– Что же, дорогая моя. Очень понятно. Ведь от Аглаи Федоровны на прошлой неделе муж переехал. Забрал свои вещи, оставил денег на две недели вперед – и заявил, что все кончено.
– Да что вы, милочка? Переехал? А почему же? Влюбился? Или просто не вытерпел? Боже мой! То-то глаза у нее были красные и нос слегка распух. Какая история! А я, ничего не подозревая, как раз с нею насчет молитвы говорила. Про дух празднословия. Наш батюшка, вы знаете, дал мне великолепный совет. «Вы, Вера Андреевна, – говорит, – для спасенья души чаще бы про эту молитву вспоминали. Хочется что-нибудь за столом знакомым рассказать, а вы удержитесь, а вместо этого возьмите да про себя и начните молитву читать. Или при встрече какой-нибудь… вместо того, чтобы о новостях расспрашивать, опять про себя священные слова произносите». Вы представить себе не можете, душечка, какое это в действительности могучее средство! Хотя самой мне и некогда придерживаться этого правила, зато всем знакомым обязательно о нем рассказываю. Аглае Федоровне, конечно, при встрече тоже – сейчас же передала. Пусть научится владеть собой. Вот, значит, в чем дело! Муж сбежал! Впрочем, не удивительно, если рассуждать логично и честно. Разве можно, в самом деле, так распускать язык? Главное, женщина из приличной семьи, отец полком командовал, правда – пехотным, но все равно. Я вообще удивляюсь, откуда у людей такое неудержимое стремление к празднословию? Вот, летом, во время отпуска, я обязательно хочу поехать к траппистам[356]. Это замечательно: видеть людей, которые дали обет молчания! Постараюсь проникнуть в какой-нибудь монастырь, может быть, пустят, и расспрошу этих самых молчальников: что они чувствуют, когда молчат? Масса, наверно, впечатлений. Не знаю вот только, как выйдет с деньгами. Удастся ли собрать необходимую сумму до отпуска… Главное, пост нам слишком дорого стоит.
– А в чем дело, дорогая? Жертвуете много?
