– Ах, милочка, где же жертвовать? Именно не жертвуем, а постимся. Мы с Котиком за последние годы так погрязли в житейской суете, что лет десять уже не соблюдали постов. Вот я и уговорила его в этом году не брать в рот ничего скоромного. Не только мяса, даже молока, яиц, сыра. Вообще, никаких чревоугодных поблажек. А вы сами понимаете, милочка, как дорого обходится постный стол, если его делать разнообразно. Сушеные грибы – семь франков четверть. Рыба колэн[357] – десять франков фунт. Капуста не дорога – два франка 50 сантимов, но ею наесться никак невозможно. Затем, вместо коровьего молока, к кофе готовлю миндальное. Вместо сахара подаю к чаю халву. И вот, подсчитала я расходы за первую неделю, ужаснулась и решила прибегнуть к крутым мерам. Давали мы на детский приют десять франков в месяц – пришлось прекратить. Помогали одному больному старику, нашему бывшему предводителю дворянства, – пришлось тоже извиниться, что больше не можем. В общем, урезала я все посторонние расходы, какие только возможно, и все-таки в месяц на двести-триста франков больше выходить будет. Котик даже приуныл, хочет бросить поститься, но я твердо держусь. Ведь спасение души чего-нибудь да стоит, как вы думаете, милочка? А отвечать на страшном суде за свое земное поведение придется, в конце концов? Ну, вот. То-то и оно!
Давно это было.
Первый год после эвакуации. Страстная неделя… Своей русской церкви еще нет, но родные славяне уступили для богослужений одно из просторных казенных зданий. Сколько собралось народу! Сколько знакомых и близких, с которыми встречался в России, – в Петербурге, в Екатеринодаре, в Ростове…
Трепещут свечи, озаряя печальные лица. Торжественный голос священника от одного чтения к другому ведет внимающих по последнему смертному пути Богочеловека. И как близко каждому это! И сколько живого неумирающего смысла в святых вдохновенных словах!
Вышли после богослужения со свечами. Растянулись мерцающие огни по улице, стали уходить в переулки, разбрелись по всему городу. Каждый хотел донести до дома пламя, передать лампаде. И как радостны были улыбки тех, кому удалось это.
– Николай Павлович, благополучно?
– Да, донес.
– А вы, Иван Степанович?
– Тоже. По дороге два раза чуть-чуть не задуло, но, слава Богу, ладонью удалось прикрыть.
Давно это было. Сколько знакомых и близких, с которыми встречался в России… А теперь – многих уже нет, некоторые исчезли в далеких краях: кое-кого вижу до сих пор такими же, неизменившимися… А некоторые…
В двадцать девятом году, девять лет спустя после этого стояния на двенадцати Евангелиях, случайно узнал, что Николай Павлович уехал в Москву.
Я не видел его уже с двадцать пятого. Не знаю, что побудило… Тоска ли по родине? Нищета? Или родственники, оставшиеся за жутким рубежом, убедили в своих письмах, что все хорошо, что жить можно?
Как странно. Был таким крепким, устойчивым. Ненавидел насилие. С юношеских лет верил в свободу, как в высшее благо. И вдруг ушел добровольно к насильникам, сдался на милость отрицающих проблески гражданских свобод. А ведь как в церкви хмуро было его лицо при словах «Распни Его». И как страдальчески переживал он повествование о предательстве: «Итак Иуда, взяв отряд воинов и служителей от первосвященников и фарисеев, приходит туда с фонарями и светильниками и оружием»…
Помню я: бережно нес Николай Павлович свою свечу. Легкий порыв ветра приводил его в беспокойство. Из кармана пальто вытащил клочок бумаги, чтобы оградить им огонь. И каким торжествующим голосом ответил мне тогда:
– Донес.
Что же случилось? Сам задул? Или налетел вихрь, склонилось пламя, лизнуло судорожно сжатые пальцы… И погасло?
Да, увы. Не донес.
А с Иваном Степановичем до сих пор встречаюсь в Париже. Он никуда не уехал, продолжает оставаться в ряду эмигрантов, работает в качестве шофера такси, состоит членом некоторых организаций. Но как изменился со времени первого стояния на двенадцати Евангелиях за границей!
Не узнать человека.
Во время забастовки ходил в комитет, где под портретом Ленина выдавали пособие. На собраниях всегда выступает с заявлениями, что советская власть – национальная власть, что путь Сталина – путь России, что советы – прекрасная организация. И часто, громя интервенцию, вспоминает он Евангелие и говорит, что чуждые злобные воины желают разделить между собой ризы России.
Ах, бедняга! Неужели не помнит, как мы тогда, давно, стояли рядом, держа свечи в руках? Неужели забыл, что главное в Страстях Господних вовсе не разделение риз, а само умерщвление Христа? Почему такое преувеличенное внимание к ризам, такое равнодушие к самому факту Распятия?
Смотрю я на Ивана Степановича в эти моменты, слушаю, как отрекается от белого движения, в котором проявил столько доблести, и грустно думаю:
Ох, сильно колеблется его свеча! Ох, дует негодный ветер! Донесет ли? Удастся ли? Или окончательно погаснет огонь?
