Там, в Париже, огромная висячая лампа над столом… Когда нужно, зажигаются сверху, среди стекляшек, добавочные прелестные лампочки. У стены могучий буфет, с зеркалом, с резными колонками, с высоким фронтоном. Внутри – посуда обеденная, чайная; банки с вареньем: абрикосовым, земляничным, черносмородиновым. А в кабинете – массивный письменный стол. А в спальне – национальная кровать. А в конце коридора ванная комната. Все сверкает эмалью… Все манит белизной. Краны с холодной, с горячей водой. Душ. Умывальник. О, Париж, незабвенный Париж, где ты? Куда ушла недавняя сказка? Неужели отныне только во сне будешь являться ты разочарованному взору? Неужели навсегда исчез ты со своими широчайшими в мире тротуарами, со своими ревю в театрах, со своими метро, ото, бистро, экспо?
И вместо всего этого теперь неприветливая, унылая, серая родина. Ах, не слишком ли много она требует от культурного утонченного эмигранта? И отблагодарит ли она беженца полностью за величественный жест, за снисходительное решение – так и быть, вернуться домой?
А кроме всего перечисленного есть еще и другие препятствия. Например, дети, которых мы не успели научить по-русски говорить и по-русски писать.
Правда, до сих пор в эмиграции есть чудаки, отдающие их в русские учебные заведения или устраивающие в национальные организации разведчиков, витязей, соколов. Есть и такие ретрограды, которые в свободное время сами детей русской грамоте.
Но много ли таких?
Ведь, большинство наших беженцев – люди чересчур умные. Они отлично понимают, что русский язык русскому ребенку теперь ни к чему. Что это только лишний балласт. Знание русского языка иногда не только излишне, но даже вредно. Оно может испортить ребенку идеальное французское произношение. Хотя бы этим варварским звуком «ы» или отчаянным «щ».
Вот, если бы заранее было известно, когда в России падет коммунизм, тогда бы родители свой патриотизм перестроили. По-другому скомбинировали бы его с практической жизнью. Но что поделаешь с прихотливыми сдвигами истории, в силу которых слишком рассудительный человек внезапно становится дураком, а чрезвычайно наивный – умным?
А из-за всех этих денационализированных Жоржиков и из-за интернациональных Натали и Сониа естественно возникнет серьезное осложнение. Как везти их на родину?
Во-первых: как общаться им с русским народом?
А во-вторых: как пустить их туда без башо[394]?
Это, действительно, неудобно. Приезжает Жорж домой, в Россию, и объясняется с населением одними жестами.
Выйдет на улицу и начнет при помощи рук спрашивать удивленных прохожих: где шаркютри[395]? Где буланжери[396]? Где орложери[397]?
Нет, с такими детьми скоро не поедешь. Придется для всех них создать при русской гимназии в Париже ускоренные курсы. Организовать спешную подготовку по любви к отечеству и народной гордости. И ждать затем открытия вакансий в виду сильного переполнения курсов желающими.
Вот, я привел только основные соображения. А сколько еще всяких других, мелких, случайных!
Один связан долгим контрактом. Другой – участком земли в «лотисмане». Третий не хочет покинуть Жоржетт. Четвертый прочно устроился в банке. Пятый настолько привык к своему кварталу, к своей станции метро, к соседнему кинематографу, что ему странно даже подумать о том, чтобы двинуться с места.
А, между тем, события надвигаются. Уже просвет виден. Каждый день может принести радостную весть.
Ах, проклятые большевики! Как опоздали они со своим уничтожением! Ну, что бы им было уничтожиться раньше, лет десять назад, пока Петр Петрович не покупал люстры, а Павел Петрович не устраивал в своей квартире на свой собственный счет центрального отопления из кухни?
Ведь все это – люди с головой, положительные, живущие не иллюзиями, а логикой. И что поделаешь с ними, если чужая горячая вода в ванной им дороже своей холодной воды в русской реке? И как бросить камнем в того, кто на свои сбережения сам построил себе каменный дом?
Да, очевидно, многие не поедут. Совсем не поедут. России как-нибудь придется пережить и этот удар. Обойтись без их возвращения.
А они, эти оставшиеся здесь навсегда, наверное, будут иногда размышлять о былом своем отечестве за уютным столом. Под лампой со стекляшками. По соседству с массивным буфетом.
И долго еще будут употреблять при встрече друг с другом относительный русский язык, читая оставшуюся с ними, со своими верными читателями, газету Миркина-Кулишера[398].
Это было весьма трогательно. Наш приятель Иван Николаевич гостеприимно предложил мне и Леониду Всеволодовичу провести месяц у него на вилле в Сен-Ламбер на берегу океана.
Сам владелец на июль уезжал оттуда, и на это время вилла предоставлялась в наше полное распоряжение.
