– И мне тоже не страшно, – произнес электрический скат. – У меня внутри, можно сказать, целая гальваническая батарея. Пусть только кто-нибудь приблизится! Если же наш председатель боится, то ясно почему: ведь он не рыба, а млекопитающее!
Скат не окончил своих слов. В зеленой мгле подводного света показалось страшное стальное чудовище, выставившее на поверхность воды мертвый сверкающий глаз.
– Спасайся, кто может! – крикнул кит. – Заседание кончилось!
Собралось нас на именинах у Ирины Федоровны около пятнадцати человек. За чайным столом завязался оживленный светский разговор о «тикетках»[482], о бонах[483], о том, что, где и по какой цене можно достать.
И, вдруг, хозяйка умоляющим тоном просит гостей:
– Господа! Сделайте мне на именины удовольствие: не говорите, пожалуйста, ни об еде, ни о ценах, ни об очередях. Давайте побеседуем о чем-нибудь более интересном. Неужели у нас, культурных интеллигентных людей, нет теперь никаких других тем, кроме вопросов желудка?
– А что, это идея! – одобрительно отозвался старый генерал Лев Владимирович. – От всей души поддерживаю предложение дорогой именинницы. Это, в самом деле, невыносимо: куда ни придешь, всюду только и разговор, что о «патах», о муке, о рисе. Вот, вчера пошел я к доктору просить, чтобы прописал мне молоко, а он говорит: выбирайте себе режим – либо молоко без фромажа[484], либо фромаж без молока, либо картофель без «матьер грасс»[485], либо…
– Генерал, простите, но вы сами первый не идете навстречу моей просьбе. Беру с вас первый в пользу инвалидов. Аня, дай сюда шкатулку. Господа! Согласны, чтобы каждый, не удержавшийся, платил по одному франку?
– Конечно!
– Пожалуйста!
– Это любопытно! Новый вид «пти же»[486]…
– Ну вот, Лев Владимирович, кладите франк.
– Отчего же… Если нужно пожертвовать, не отказываюсь. Но странно, почему Вы считаете, что я нарушил правило? Я сам дома часто говорю жене: «Да брось ты, Наденька, свои жалобы на арашид[487]. Поговорим лучше хотя бы о керосине для примуса». Но нет. Никак не может женщина подняться над кругом обыденных мелочей. Приходим мы с нею вчера получать «шаркютри»[488], обещали или колбасу, или ветчину выдать. А она…
– Генерал! Кладите еще франк! Мы же условились: ни одного слова о еде и очередях!
– А я о чем? Я о том и говорю. Я ей советую: пока очередь до тебя дойдет, почитай газету, книжку. Нельзя же, в самом деле, опускаться, ничем не интересоваться, кроме ветчины да колбасы. Да притом сказать по правде, если бы еще действительно ветчину выдавали, а то «пти сале»[489]. Терпеть не могу, никогда раньше не ел.
– Довольно, довольно! Штраф! – раздалось несколько голосов.
Генерал возмущенно оглянулся по сторонам, попробовал было возражать, но затем махнул рукой, вынул портмонэ, положил в шкатулку два франка и обиженно смолк.
– Господа, может быть, кто-нибудь что-либо расскажет о театре? – прерывая наступившее молчание, заговорила хозяйка. Софья Петровна, вы, кажется, всегда были большой любительницей… Даже сами играли.
– Действительно, поиграешь теперь, – мрачно отозвалась со своего места Софья Петровна. – Не то, что в настоящем театре, поверите ли, даже в кинематографе с прошлого года не была. Нет ни минуты свободной.
– А что? Заказов много?
– Какие заказы! Просто вертишься, как белка в колесе с этими самыми… ну, как выразится… запросами жизни. Утром нужно встать в шесть часов и идти… То есть, вообще… погулять… Освежиться.
Софья Петровна опасливо взглянула на шкатулку и продолжила:
– Ну, пойдешь… Погуляешь. Постоишь. Через два часа придешь. Затем это самое – кинешься… То, се, пятое, десятое. Потом еще – се, то. Пятнадцатое, двадцатое. А только позавтракаешь, начинаешь уже думать о вечере. Как? Где? Откуда? И главным образом – что? Дети в шесть часов возвращаются… Ну, понятно, ждешь с тревогой. Как быть? Дети, ведь, молодые, каждый со своим этим самым… духовным требованием. Ну, к ночи и сбиваешься с ног, пока идеалы не удовлетворены.
– Да, сейчас воспитывать детей очень трудно, – согласилась Ирина Федоровна. – А главное, моральные устои расшатаны, никто авторитетов не признает. Нельзя же на одном спорте создать нравственные основы для молодежи.
– Вообще, какой может быть теперь спорт? – вступила в беседу Марья Андреевна. Я понимаю еще – гонять мячи и скакать через препятствия в нормальное время, когда дети… когда дети… ну, вы понимаете сами. Но теперь – заставлять мальчишек весь день прыгать, кувыркаться и затем отправлять голо… головотяпами домой… Что нам делать с их аппе… аппендицитами?
– Да, война сильно осложнила жизнь в Европе, – согласилась хозяйка. – Кто бы, например, мог подумать два года назад, что французы будут жить по карт… по картинам, которых никто раньше не видел?
– Да уж… Картины! – отозвался с конца стола чей-то мрачный голос – О, Господи.
Все помолчали.
– Ээх… – зевнул кто-то.
Снова молчание.
– Степан Степанович, вы сегодня грустны. Что с вами?
