— Понятно, что хмель, — ответила я. — Почему не купил розу? Всё-таки, праздник роз, кажется.
— Я проспал в этих розах сто лет, — ответил он и перебросил веточку мне на колени. — Нет цветка красивее и ароматнее розы. Но если бы не хмель, я не смог бы выдержать этой сладости, — тут невесело рассмеялся. — Хмель добавляет аромату роз благородную горечь. Как воспоминание, что невозможно постоянно радоваться, будут и огорчения. Но после них радость покажется слаще вдвойне.
Это было так созвучно моим мыслям, что я подозрительно покосилась на Брайера — не читает ли он мои мысли?
Но колдун смотрел на ряды роз перед нами, и лицо у него было серьезным и немного грустным.
— Не кисни, — посоветовала я ему, поднося веточку хмеля к лицу и вдыхая освежающий, горьковатый запах. — Ты же проснулся, жив-здоров, ищи свою фею, скрывайся от Карабасихи — романтика, а не жизнь.
— Ты права, — Брайер посмотрел на меня и лукаво прищурился. — А знаешь, что говорят?
— Что?
— Если девушка подносит к лицу подаренные цветы, то ей хочется, чтобы её поцеловали, — заявил этот нахал без тени смущения.
— Так это был подарок? — делано изумилась я. — Надо же! Знала бы, сразу от него избавилась, — и я бросила веточку хмеля в фонтан.
— Какая же ты горчинка, Маринетта, — рассмеялся Брайер, и теперь его смех звучал так, как и должен звучать смех — звонко, весело, без тени грусти. — Но ты ведь это мне назло говоришь, верно? Ты же меня поцеловала уже два раза.
— Поправочка! — торопливо выдохнула я, чувствуя, что начинаю краснеть. — Первый раз я тебя целовала по принуждению, а второй раз — потому что думала, что ты помрёшь у меня на руках. Там поцелуй был такой… в лобик.
— Да неужели? — совсем развеселился Спящий красавец. — И почему я тебе совсем не верю?
— Потому что ты — глупый и самонадеянный мальчишка, — подсказала я ему.
— А пойдём-ка, потанцуем! — он схватил меня за руку и вытащил на середину площади, в круг танцующих пар, несмотря на то, что я упиралась, как только могла.
— Мы в розыске! — зашипела я на колдуна, когда он картинно приосанился и обнял меня за талию. — И танцевать я не умею!
— Не волнуйся ты так, — посоветовал он мне. — Тут никто не умеет. Все скачут, кто во что горазд.
— И тебе захотелось поскакать?
— Я сто лет лежал, как бревно, так что потанцевать с красивой девушкой — это давнишняя мечта, — он подмигнул мне и повёл меня в танце, лавируя между танцующих пар.
— А как же… — я хотела сказать «фея», но не успела, потому что колдун подхватил меня на руки и закружил, умудряясь делать это под музыку.
Эту выходку встретили аплодисментами и подбадривающими криками, а я уже стояла ногами на земле, а головой улетала куда-то в облака, потому что Брайер продолжал кружить меня, ещё успевая при этом выделывать кренделя ногами.
Мы промчались галопом по кругу, опять покружились, опять проплясали по кругу, и ещё раз по кругу, и вот уже я поймала себя на том, что смеюсь, сдувая волосы со лба, а Брайер смотрит так… так… будто я и есть его долгожданная фея…
Музыка закончилась быстрее, чем хотелось, но музыканты собирались играть дальше, и мы с Брайером остались среди танцоров.
— Неплохо, Крошка! — подбодрил он меня. — А говорила — не умеешь!..
— Мне кажется, у Маринетты много талантов, — Стефан возник рядом с нами, как из-под земли, держа в руках горшок с алой розой. — А у меня для вас подарок. Та самая роза, которая вам так понравилась.
Я смотрела на цветок и думала: что ответить. Не скажешь ведь парню, что мне этот цветок не то что не нравился, а был ещё и противен. С некоторых пор я перестала ценить розы. Прямо вот совсем с некоторых.
— Скажи, что хочешь пригласить девушку на танец, только и всего, — благодушно сказал Брайер и забрал горшок с цветком. — Встретимся в гостинице. Хочу побродить по городу. Один.
Он ушел, не оглядываясь, держа цветок под мышкой, а мы со Стефаном смотрели колдуну вслед, и мне было чудовищно неловко.
— Потанцуем, Маринетта? — предложил Стефан, когда Брайер затерялся в толпе.
— Знаешь, из меня танцор — совсем не очень, — уклончиво ответила я. — Пойдём-ка и правда в гостиницу, — и добавила не в тему: — Зря мы его отпустили. Сейчас начудит чего-нибудь.
— Мастер — взрослый мужчина, — пожал плечами Стефан, беря меня под руку и выводя из круга танцующих. — Зря вы относитесь к нему, как к потерявшемуся мальчику.
Я промолчала, хотя очень хотелось сказать, что взрослых мужчин я тут не наблюдаю совсем. И вряд ли буду наблюдать в ближайшие лет пятьдесят.
— То, что я слышал о мастере фон Розене, — продолжал Стефан, — это не про мальчика. Он очень умный, и продуманный, и… как бы это правильно сказать?.. всегда играл человеческими судьбами. Не знаю уж, зачем, но делает он это отменно, мастерски. И, по-моему, с удовольствием. О, только не подумайте, что я его обвиняю в чём-то, — Стефан заметил, как я взглянула на него искоса, и поспешил объясниться: — Просто он из тех людей, которых сначала очень любишь, а потом очень ненавидишь… когда понимаешь, что тебе в их жизни нет места.
