Наташа повернула голову к нему, неловко улыбнувшись, а её подруга Аня, отдыхавшая рядом, засмеялась и приподняла панаму с лица, чтобы посмотреть на вожатого.
– Сама сделала прошлой зимой, – нехотя ответила девочка.
– Она что-то значит?
Аня ещё раз усмехнулась.
– Ну-у.. значила. Я вообще её вместе с парнем сделала, а потом мы расстались, и имя парня пришлось закрасить.
Влас присмотрелся к чёрточке под красным контуром сердца и увидел неровность – там раньше были буквы.
– …а потом Анька сделала такую же.
Подруга Наташи в голос захохотала и снова закрыла лицом панамкой.
– Как? Тоже на ноге?
Аня привстала и подняла левую руку. Сбоку, на рёбрах, перетянутое узкой полоской купальника, красовалось точь-в-точь такое же маленькое сердечко. И даже зачеркнутая надпись – один в один.
– Не ну а чё она будет смотреть на татуху и думать о каком-то дебиле? Пусть лучше обо мне вспоминает, – прокомментировала Аня. – Я от неё никуда не денусь. С пелёнок дружим же.
Влас усмехнулся и снисходительно улыбнулся девочкам. Им ведь всего лишь по четырнадцать. «Глупышки, – думал он, – но какие милые и дружные». Он был рад научиться понимать таких людей.
Ещё он был рад тому, что ему, с виду суровому и угрюмому, доверили эту историю без страха осуждения.
Он был рад танцевать на дискотеках в кругу своего отряда, пусть и под дурацкие песни модных нынче Темниковой и Бузовой.
Он был рад соприкоснуться с тем, с чем будет работать всю жизнь, и понять, что не прогадал.
Он был рад провести здесь половину своего первого самостоятельного лета.
—–
В последние дни смены смешалось всё: и скопившаяся усталость, и так скоро возникшая привязанность к детям, и желание последний раз зажечь после планёрки с педагогической командой. Дети обнимались, плакали, дарили друг другу браслетики, рисовали на футболках… Вожатые же ходили чуть ли не пошатываясь от эйфории. На глазах всё превращалось в воспоминания, и это пьянило, да настолько, что в день закрытия смены Влас повёл троих старших пловцов-детдомовцев нырять с волнореза. Он знал, что они впервые видели море в этом году.
Девчонка из младшего отряда подарила Власу сентиментальную гуашевую картинку, которую назвала «физрюк», а оргсостав устроил на последней планёрке «Хогвартс и сыворотку правды» – так назывался вечер, в который каждый вожатый мог рассказать всем один секрет, касающийся лагеря, безнаказанно, даже если при этом был нарушен педагогический устав. Сначала все отнеслись к такой идее исповеди настороженно, но когда методистка Ольга Валерьевна, самый старший человек в руководстве, встала и на весь штаб притворно и комично заявила:
– Я! Обожаю! Детей! И ненавижу! Ведомости!
Все рассмеялись. После этих слов ряды вожатых зашептали, оживились, со всех сторон посыпались признания:
– А я спал на дежурствах!
– А мы нечаянно закрыли в корпусе ребёнка перед дискотекой.
– А мы с напарником делили тихий час пополам. Следили за детьми по очереди и по очереди спали.
– А я своим детям в качестве прощального подарка за «Кубок самых танцующих» на дискотеке купила огромный арбуз, – рассказывала толстая вожатая с добрым лицом (кажется, Кристина), когда очередь дошла до неё. – Так вот, сидят они в закрытой комнате, кушают втихаря, а капитан отряда спрашивает: «А Вы ещё один арбуз купите, если мы на последней дискотеке возьмём ещё одну награду»?
Весь штаб захохотал.
Влас с этой вожатой мало пересекались, но была у Кристины одна черта, которой аплодисментов стоя было бы мало: когда над ней шутили, громче всех смеялась она сама. Когда взрывы всеобщего хохота утихли, она сунула плюшевого ёжика, ходившего по кругу вместе с правом голоса, в руки Шерлока. Тот слегка вздрогнул, будто это вывело его из раздумий и сначала сказал, что ему нечего поведать миру, и он свои обязанности выполнял примитивнейшим образом, но коллектив запротестовал:
– Боже правый, и это говорит человек, который попросил членов оргсостава не разглашать своё имя, – заулюлюкала Арина. – Давай уже, колись.
Шер улыбнулся смущённо в пол и, видимо, польстившись такому вниманию, после недолгих уговоров согласился. Он дождался тишины и заговорил.
