| His face is bleeding and covered with dust, but he cannot touch it; thereupon they laugh again. | Лицо у него все в крови, грязное, и утереться нельзя, а они прямо от хохоту надрываются. |
| They bring him into the village; all the village runs to look; they take him past the mill, and up to the prison; all the village sees the prison gate open in the darkness of the night, and swallow him-like this!" | Ведут его в деревню, вся деревня высыпала смотреть, ведут дальше, мимо мельницы, туда на гору, в тюрьму; вся деревня видит, как уж совсем в темноте ворота тюрьмы распахнулись и проглотили его, вот так! |
| He opened his mouth as wide as he could, and shut it with a sounding snap of his teeth. | И он широко раскрыл рот и тут же захлопнул его, громко лязгнув зубами. |
| Observant of his unwillingness to mar the effect by opening it again, Defarge said, "Go on, Jacques." | - Ну, что же ты, продолжай, Жак! - сказал Дефарж, видя, что он так и не разжимает рта, дабы продлить впечатление. |
| "All the village," pursued the mender of roads, on tiptoe and in a low voice, "withdraws; all the village whispers by the fountain; all the village sleeps; all the village dreams of that unhappy one, within the locks and bars of the prison on the crag, and never to come out of it, except to perish. | Рассказчик, привстав на цыпочки, продолжал шепотом: - Вся деревня собирается у водоема, стоят кучками, шепчутся, потом все уходят к себе спать, и всей деревне снится этот несчастный за решеткой, за железными засовами, в темнице, откуда ему уж не выйти до тех пор, пока его не поведут на смерть. |
| In the morning, with my tools upon my shoulder, eating my morsel of black bread as I go, I make a circuit by the prison, on my way to my work. There I see him, high up, behind the bars of a lofty iron cage, bloody and dusty as last night, looking through. | Утром я, как всегда, взвалил инструмент на плечо, иду на работу, жую по дороге кусок черного хлеба, только иду не прямой дорогой, а кругом, так, чтобы мимо тюрьмы пройти, и вижу его высоко-высоко за решеткой, все такой же окровавленный, грязный, смотрит он сквозь прутья своей железной клетки, а руки |
| He has no hand free, to wave to me; I dare not call to him; he regards me like a dead man." | у него, верно, закованы, помахать не может. Я не смею его окликнуть, а он смотрит на меня, будто уж и не живой человек. |
| Defarge and the three glanced darkly at one another. | Дефарж и те трое мрачно переглядываются. |
| The looks of all of them were dark, repressed, and revengeful, as they listened to the countryman's story; the manner of all of them, while it was secret, was authoritative too. | Они слушают с угрюмыми, замкнутыми и зловеще-непримиримыми лицами. И держатся они как-то отчужденно и вместе с тем необыкновенно властно. |
| They had the air of a rough tribunal; Jacques One and Two sitting on the old pallet-bed, each with his chin resting on his hand, and his eyes intent on the road-mender; Jacques Three, equally intent, on one knee behind them, with his agitated hand always gliding over the network of fine nerves about his mouth and nose; Defarge standing between them and the narrator, whom he had stationed in the light of the window, by turns looking from him to them, and from them to him. | Точно суровый трибунал, собравшийся судить преступника. Жак Первый и Жак Второй сидят на соломенном матраце, подперев голову рукой, и не сводят глаз с каменщика. Жак Третий, опустившись на одно колено, присел позади них и тоже глядит на него не отрываясь, беспрестанно поднося руку к лицу и поглаживая сеть тонких прожилок возле рта и носа: Дефарж стоит посредине между этими тремя и рассказчиком, которого он нарочно поставил против окна, чтобы на него падал свет, и то и дело переводит взгляд с него на них, с них на него. |
| "Go on, Jacques," said Defarge. | - Ну, что же ты замолчал? Продолжай, Жак, -говорит Дефарж. |
| "He remains up there in his iron cage some days. | - Вот, так, значит, идут дни, а он все сидит в своей железной клетке. |
