| Now, come and take your place in the circle, and let us sit quiet, and hear the echoes about which you have your theory." | Ну, а теперь сядьте, побудьте с нами. Давайте посидим спокойно, послушаем эхо, помните, вы нам рассказывали, у вас ведь насчет него целая теория? |
| "Not a theory; it was a fancy." | - Ну какая там теория, просто фантазия. |
| "A fancy, then, my wise pet," said Mr. Lorry, patting her hand. | - Ну пусть фантазия, моя душенька, - сказал мистер Лорри, поглаживая ее по руке. |
| "They are very numerous and very loud, though, are they not? | - А правда, как громко звучат сегодня шаги, и часто, со всех сторон? |
| Only hear them!" | Нет, вы только послушайте! |
| Headlong, mad, and dangerous footsteps to force their way into anybody's life, footsteps not easily made clean again if once stained red, the footsteps raging in Saint Antoine afar off, as the little circle sat in the dark London window. | Маленькая семья, собравшись в тесный кружок, мирно посиживает у неосвещенного окна в тихом тупичке в Лондоне, а далеко, в Сент-Антуанском предместье неистово, исступленно, яростно мятутся остервенелые шаги, - стоит им только раз оставить за собой кровавый след, как эти следы пойдут множиться, и горе тому, в чью жизнь ворвутся эти шаги. |
| Saint Antoine had been, that morning, a vast dusky mass of scarecrows heaving to and fro, with frequent gleams of light above the billowy heads, where steel blades and bayonets shone in the sun. | Утром в тот день весь жалкий сброд, вся рвань, населяющая Сент-Антуанское предместье, высыпала на улицу - над морем голов серой бурлящей толпы вспыхивали, сверкая на солнце, стальные лезвия ножей, острия пик. |
| A tremendous roar arose from the throat of Saint Antoine, and a forest of naked arms struggled in the air like shrivelled branches of trees in a winter wind: all the fingers convulsively clutching at every weapon or semblance of a weapon that was thrown up from the depths below, no matter how far off. | Страшный рев вырывался из глотки Сент-Антуанского предместья, и целый лес обнаженных рук, словно голые сучья деревьев, мечущихся на зимнем ветру, колыхался в воздухе; пальцы судорожно хватали любое оружие, любой предмет, заменяющий оружие, все, что им ни швыряли откуда-то из подвалов, откуда, - они и сами не знали. |
| Who gave them out, whence they last came, where they began, through what agency they crookedly quivered and jerked, scores at a time, over the heads of the crowd, like a kind of lightning, no eye in the throng could have told; but, muskets were being distributed-so were cartridges, powder, and ball, bars of iron and wood, knives, axes, pikes, every weapon that distracted ingenuity could discover or devise. | Кто раздавал это оружие, где его раздобыли, как оно сюда попало и как это так получилось, что оно сейчас само летело к ним в руки, со свистом рассекая воздух, вспыхивая, как молния, над головами, - этого никто в толпе не мог сказать. Но вот же оно налицо, это оружие - мушкеты, порох, пули, железные ломы, дубины, ножи, топоры, вилы, все, что может служить оружием тому, кто доведен до отчаяния, и кто, не помня себя от ярости, хватается за что попало. |
| People who could lay hold of nothing else, set themselves with bleeding hands to force stones and bricks out of their places in walls. | Те, кому ничего не удалось заполучить, выламывают голыми руками камни и кирпичи из стен. |
| Every pulse and heart in Saint Antoine was on high-fever strain and at high-fever heat. | Все Сент-Антуанское предместье сегодня охвачено смятеньем, сердца пылают, кровь клокочет в жилах. |
| Every living creature there held life as of no account, and was demented with a passionate readiness to sacrifice it. | Эта несчастная голытьба не дорожит жизнью, каждый из них сейчас рвется пожертвовать собой. |
