| Seven prisoners released, seven gory heads on pikes, the keys of the accursed fortress of the eight strong towers, some discovered letters and other memorials of prisoners of old time, long dead of broken hearts,-such, and such-like, the loudly echoing footsteps of Saint Antoine escort through the Paris streets in mid-July, one thousand seven hundred and eighty-nine. | Семь освобожденных узников, семь окровавленных голов, насаженных па пики, ключи от проклятой крепости, от всех ее восьми массивных башен, старые письма и прочие памятки, уцелевшие от бедных страдальцев, погибших в страшной неволе, - вот трофеи, с которыми толпа из Сент-Антуанского предместья шествовала по улицам Парижа в середине июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года, и гулкое эхо далеко разносило ее грозные шаги. |
| Now, Heaven defeat the fancy of Lucie Darnay, and keep these feet far out of her life! | Не приведи бог сбыться фантазиям Люси Дарней, упаси ее господи от этой толпы! Да не вторгнется она в ее жизнь! |
| For, they are headlong, mad, and dangerous; and in the years so long after the breaking of the cask at Defarge's wine-shop door, they are not easily purified when once stained red. | Ибо она безудержна в своей исступленной ярости, а если стопы ее окрасятся кровью, как когда-то давно они окрасились вином из разбившейся бочки, что упала возле погребка Дефаржа, от них надолго останутся кровавые следы. |
| XXII. The Sea Still Rises | Глава XXII Море бушует |
| Haggard Saint Antoine had had only one exultant week, in which to soften his modicum of hard and bitter bread to such extent as he could, with the relish of fraternal embraces and congratulations, when Madame Defarge sat at her counter, as usual, presiding over the customers. | Всего только неделя как в Сент-Антуажком предместье идет ликование и его взбудораженные обитатели приправляют братскими поцелуями и поздравлениями свой черствый и горький хлеб, а мадам Дефарж уже сидит на своем обычном месте за стойкой и приглядывает за посетителями погребка. |
| Madame Defarge wore no rose in her head, for the great brotherhood of Spies had become, even in one short week, extremely chary of trusting themselves to the saint's mercies. | Мадам Дефарж теперь не прикалывает розу к своему тюрбану, ибо славная братия фискалов за одну эту неделю сделалась чрезвычайно осмотрительной и старательно избегает попадаться жителям Сент-Антуанскою предместья. |
| The lamps across his streets had a portentously elastic swing with them. | Уличные фонари в предместье зловеще покачиваются на проволоке, и ее мигом можно опустить, если кому-нибудь вздумается заменить фонарь чем-то другим. |
| Madame Defarge, with her arms folded, sat in the morning light and heat, contemplating the wine-shop and the street. | В это солнечное, знойное утро мадам Дефарж сидела сложа руки и поглядывала на толпившихся в погребке посетителей и на уличных прохожих. |
| In both, there were several knots of loungers, squalid and miserable, but now with a manifest sense of power enthroned on their distress. | И там и тут собирались кучками оборванные, голодные, слонявшиеся без дела люди, но сейчас сквозь все это убожество в них, несомненно, чувствовалось сознание собственной силы. |
| The raggedest nightcap, awry on the wretchedest head, had this crooked significance in it: | Самый жалкий оборванец так заносчиво сдвигал на затылок свой колпак, словно говорил встречным: |
| "I know how hard it has grown for me, the wearer of this, to support life in myself; but do you know how easy it has grown for me, the wearer of this, to destroy life in you?" | "Я знаю, что я нищий, мне нечего терять, жизнь моя немногого стоит, но знаете ли вы, что мне, нищему, ничего не стоит отправить вас на тот свет?" |
