Становилось поздно, и старой монахине пора было присоединяться к священнослужителю, с которым они вместе собирались читать сутры: тот прибыл сразу после Каору и терпеливо дожидался начала службы. Настоятельница попросила советника удалиться, и, к ее изумлению, он покорно последовал за ней.
– Теперь вы видите, как обстоят дела, господин, – сказала настоятельница. – Всякие ваши попытки склонить бедняжку к чему‑либо бессмысленны.
– Да, вижу. – ответил Каору. – И все же я очень люблю Укифунэ, так что, уверен, вы не будете возражать, если я время от времени стану навещать ее.
Настоятельница, которая слишком торопилась, чтобы спорить, поклонилась Каору, извинилась и ушла к другим монахиням. А советник уехал, исполненный необъяснимого воодушевления. Ему очень понравилась эта новая Укифунэ. Он, хоть и с некоторым стыдом, наслаждался возможностью пожирать ее глазами безо всякого смущения, которое мешало ему, когда он подглядывал за дамами во дворце. Укифунэ не знала, что за ней наблюдают, и к тому же оказалась хорошей слушательницей. Да, Каору с нетерпением ждал новой возможности посетить женский монастырь в Оно. На обратном пути в столицу он пребывал в отличном настроении и любовался великолепным многоцветьем кленов, росших на холмах.
Аромат Каору почти душил Укифунэ в окружающей ее тьме. С тех пор, как перед девушкой сверкнула та обжигающая вспышка света, сильные раздражители порой вводили ее чувства в заблуждение. От советника исходил столь оглушительный аромат, что Укифунэ с трудом могла сосредоточиться на потоке слов, безостановочно льющемся ей в уши. Какие несвязные слова, думала она. Сбивчивые, бессмысленные… Беда Каору в том, что он путает слова с действительностью. Это одна из тех вещей, которые невозможно объяснить – во всяком случае, словами. Вот почему Укифунэ по большей части хранила молчание. Защищенная непроницаемым черным экраном слепоты, она больше не чувствовала себя загнанным зверем и даже почти жалела Каору. Это он, а не она блуждает во тьме.
На улице стемнело. Укифунэ понимала, что наступили сумерки, когда голоса дневных насекомых сменялись ночными. Вечерний воздух тоже был иным. Девушка ощупью добралась до двери своей кельи и распахнула ее, чтобы осенний ветер ворвался внутрь и унес с собой остатки еще витавшего здесь аромата.
Впервые я прочла принадлежащий Артуру Уэйли классический перевод романтической повести о Блистательном принце Гэндзи, когда мне было шестнадцать. Я неспешно изучала эту историю в течение всего лета, и каждый раз, открывая книгу, переносилась из сырой садовой беседки в Индиане на тысячу лет назад, к японскому императорскому двору, в утонченную жизнь, сформированную поэтическим восприятием. Это художественное произведение, с могучей убедительностью создавшее притягательный мир, не похожий на реальность моей подростковой жизни на Среднем Западе в ХХ веке, потрясло меня. С тех пор я неоднократно перечитала «Повесть о Гэндзи», как во всех английских, так и в современном японском переводе.
С годами личность Мурасаки Сикибу пленяла меня все сильнее. Легенда гласит, что она обратилась к написанию «Повести о Гэндзи» в порыве вдохновения, любуясь полной луной во время религиозного уединения в храме Исияма. Действительно, сейчас в этом храме можно увидеть «комнату Гэндзи», где за столиком сидит манекен Мурасаки в натуральную величину, а позади нее виднеется хорошенькая девочка – очевидно, ее дочь Катако. Разумеется, это вымысел, но японцы, утверждая, что именно здесь зародилась великая повесть, испытывают непреодолимое желание сохранять памятное место и дальше – хотя бы в качестве оммажа автору классической книги. Образ настоящей Мурасаки Сикибу сквозит в сохранившихся фрагментах ее дневника и, в опосредованном виде, в самой «Повести о Гэндзи», однако больше о писательнице не имеется никаких сведений – разве только в будущем случайно, после тысячи лет безвестности, обнаружится какая‑нибудь давно утерянная рукопись.
Кто знает, почему пережить столетия удалось лишь некоторым отрывкам из ее дневника. Возможно, Мурасаки частично уничтожила дневник и письма, или же это сделали ее наследники. А может быть, записные книжки попросту сгорели в одном из многочисленных пожаров, что бушевали в древнем Киото, построенном в основном из дерева и бумаги. Заманчивая мысль о том, что Мурасаки на протяжении своей весьма примечательной жизни, вероятно, написала о себе куда больше, чем нам известно, и побудила меня сочинить ее биографию.
