– Кто‑нибудь видел Укифунэ? – спросила она. Монахини разбежались по кельям, поднимая решетки и выкликая имя потерявшейся. На низком столике были аккуратно разложены кисти для письма, тушь, бумага, но самой Укифунэ и след простыл. Настоятельница, сраженная раскаянием, повалилась на пол. Сбылись ее худшие предчувствия: злобный дух, который некогда похитил эту молодую женщину и украл воспоминания о ее прошлой жизни, под прикрытием грома вернулся, чтобы вновь овладеть ею! Почему настоятельница сразу, при первом же зловещем порыве ветра, не бросилась к Укифунэ? Старуха бранила себя, не находя успокоения. Если бы она оставила несчастную под присмотром статуи Каннон, ничего бы не случилось. Другие монахини тоже пребывали в полной растерянности.
Незадолго до наступления сумерек, когда сквозь облака пробились косые золотистые лучи заходящего солнца, садовник, вышедший оценить нанесенный бурей ущерб, увидел, что в старый дуб у обветшалой изгороди ударила молния. Дерево раскололось почти надвое, земля вокруг была завалена ветками, листьями и обугленными сучьями. Садовник покачал головой, и вдруг его внимание привлекла серая куча возле расщепленного молнией ствола.
Это была Укифунэ, упавшая замертво.
Потрясенная настоятельница, боясь самого худшего, велела принести бесчувственное тело в дом и уложить на мягкие одеяла. Вплоть до этого самого утра она рисовала в воображении радужные картины, представляя, как могущественные люди, любившие Укифунэ в прошлой жизни, возвращают подопечной прежнее высокое положение. Ведь нельзя же всерьез относиться к решительному отказу Укифунэ признавать прежние узы. Настоятельница объясняла непреклонность послушницы продолжительными кознями злого духа. Теперь она начала понимать, что сама же, настойчиво уговаривая Укифунэ восстановить разорванные узы, помогла чудовищной злой силе овладеть молодой женщиной. Почему она была так слепа?
Укифунэ пролежала в обмороке три дня, в течение которых настоятельница неотлучно находилась при ней, высматривая малейшие признаки того, что дух еще не покинул искалеченное тело. Старуха остро ощущала свою вину и поклялась Каннон: если несчастную удастся еще раз спасти от смерти, она сделает все возможное, чтобы та строго соблюдала обеты. Настоятельница бережно подносила к губам Укифунэ мокрую скрученную ткань, чтобы капли воды попадали ей в рот, и радовалась, что больная напрягает горло и сглатывает их.
Утром четвертого дня Укифунэ открыла глаза. Она услышала восторженный возглас настоятельницы, ее лица коснулись гладкие сухие руки, повеяло знакомым ароматом сандалового дерева, смешанным с запахом квашеных овощей, исходившим от старухи. Однако чувства девушки пребывали в смятении. Она могла шевелить веками, но вокруг царила сплошная темнота. Укифунэ нащупала руку настоятельницы, и та, возликовав, до самого полудня не замечала, что ее подопечная ослепла.
В течение лета сломленная несчастьем Укифунэ медленно приходила в себя. Яростная вспышка света, пронзившая ее тело, способствовала обострению всех чувств, за исключением одного только зрения. Она помнила непривычный сильный запах, внезапно разлившийся в воздухе, когда она потянулась к цветку под дубом, намереваясь сорвать его. Укифунэ знала, что принцу Ниоу удалось найти дорогу в монастырь, потому что однажды уловила его слабый аромат. Быть может, он убедил монахинь позволить ему мельком увидеть ее: наверняка она этого не знала, но в любом случае принц с нею не заговорил и не передал никакой записки. А потом и его аромат исчез.
У Ниоу состоялся разговор с Каору, и теперь принцу не терпелось взяться за дело, которое так его занимало. Вероятно, советник воображал, будто ему ловко удалось скрыть, что он знает о местонахождении Укифунэ, но одному из челядинцев Ниоу не составило труда проследить за человеком Каору, отправившимся в Оно. Там ему достаточно было разговориться с одной из монастырских служанок, чтобы вытянуть из нее всю историю. И ныне принц знал, где прячется Укифунэ. Тяжелее всего оказалось вырваться из дворца на один-единственный день, для чего требовалось изобрести предлог, который удовлетворил бы государя и государыню. Сейчас они следили за ним, как тигр с тигрицей за своим тигренком. Наконец в начале осени Ниоу придумал благовидный повод для отлучки: поездку в близлежащий храм, откуда ему удалось добраться до Оно.
Настоятельница монастыря с необычайной твердостью отказала ему в просьбе повидаться с Укифунэ. Ниоу, который, как правило, ловко добивался сочувствия у женщин, подобных этой, был изумлен, получив столь решительный отпор. Он притворился, что уезжает, перехватил одну из молодых монахинь и, пустив в ход свои чары, уговорил ее отвести его в тот уголок сада, откуда можно заглянуть в келью Укифунэ.
