Несчастная прилагала все усилия, чтобы довести себя до смерти, отказывалась от пищи. Но искра жизни упрямо теплилась. О девушке стала заботиться сестра настоятеля, увидевшая в этой странной прекрасной незнакомке замену своей потерянной дочери. Старая монахиня, к смятению Укифунэ, даже попыталась пробудить в своей подопечной интерес к тому самому начальнику стражи, который некогда любил ее безвременно ушедшую дочь.
Укифунэ знала, что ее отказ отвечать на письмо едва ли остановит Каору. Кроме того, молодая женщина не сомневалась: если ее нашел Каору, то принцу Ниоу достаточно просто проследить за соперником, чтобы выведать ее местопребывание. Скоро она очутится в том же бедственном положении, которое однажды уже довело ее до отчаяния. Несмотря на уговоры монахинь, Укифунэ не согласилась написать даже слово в ответ, и мальчик вынужден был вернуться в город с пустыми руками, хмуро размышляя по пути о том, что он скажет своему господину.
Укифунэ же обнаружила, что ей все больше нравится писать. Увы, судьба ей досталась трудная, девушка вечно попадала в обстоятельства, когда приходилось отдавать всё, но теперь кисть и бумага стали единственными вещами, с которыми она ни за что не рассталась бы.
Укифунэ вернулась к своим упражнениям. Сельский вид за окном с его однообразными зелеными полями навевал уныние. Начинали зацветать молодые рисовые проростки. У давно запущенной живой изгороди молодая женщина приметила одинокую гвоздику
Это пятистишие сорвалось с кончика ее кисти прежде, чем она успела подумать, точно рука напрямую подчинялась мысли. Если Укифунэ слишком долго размышляла над чем‑нибудь, ей было трудно изложить это на бумаге, но если она позволяла себе слегка отвлечься, то в сознании появлялась крохотная трещинка, сквозь которую просачивались чувства. Она все увереннее использовала прием уклонения: стараться не стараться. Ведь было много такого, в чем она не осмеливалась признаться себе открыто.
Прочтя написанное, Укифунэ улыбнулась. Едва ли можно было отправить стихотворение с упоминанием гвоздики Каору, так чтобы он не понял смысл превратно. Да еще избитое двусмысленное упоминание осени – нет, стихотворение вышло не слишком удачное. Укифунэ смяла бы листок, но бумагу не следовало тратить впустую. Она устремила взгляд на тщедушный розовый цветок с бахромчатыми лепестками, который, как только поднимался ветер, начинал трепетать. Небо совсем потемнело, и монахини засуетились, опуская решетки. На галерею упала первая тяжелая капля дождя.
«Наверное, надо пойти и сорвать этот цветок», – подумала молодая женщина, споласкивая кисть. Конечно, никакого смысла в этом не было, но ей вдруг пришло в голову, что будет плохо, если надвигающийся ливень вдавит нежную гвоздику – единственное цветное пятнышко среди угнетающей зелени за окном – в грязь. Укифунэ вовсе не боялась промокнуть.
Небо сотряс раскат грома, повергнув монахинь в трепет. Они представляли себе, как могучие боги грозы орудуют ветрами, прячутся в тучах и перебрасывают над головами у людей потрескивающие огненные шары. Столпившись в главном покое, где в тусклом сиянии свечей высилась невозмутимо взирающая на суету статуя будды Амиды, женщины принялись перебирать четки, громко читая защитные мантры. Неожиданно воздух вспорол оглушительный грохот. Монахини, уверенные, что здание рушится, попа́дали на пол, рыдая и закрывая руками головы.
Снова раздался гром, на сей раз дальше, потом еще дальше. Дождь мало-помалу стал утихать, пока не превратился в легкую морось. В разгар грозы перепуганная старая настоятельница не заметила, что Укифунэ к ним не присоединилась. Теперь же она вспомнила, что утром молодая монахиня была расстроена встречей со сводным братом. Обычные люди, когда им страшно, жмутся друг к другу, подумала настоятельница, но эта молодая женщина не из обычных. Может, она сидит сейчас у себя в келье, не в силах шевельнуться от испуга? И обеспокоенная старуха направилась в заднюю часть здания, чтобы узнать, как Укифунэ пережила грозу.
Келья оказалась пуста. Старая настоятельница застыла в недоумении, затем, почувствовав внезапный озноб, позвала остальных.
