Наконец мы были готовы к отъезду. Скарб упаковали в тюки и погрузили на телеги. Отец вез с собой обширную китайскую библиотеку, поэтому мачеха заявила, что и ей понадобятся все свадебные шелка. Отец заметил, что в Этидзэне не обязательно наряжаться в соответствии со столичными модами, но дрожащие губы супруги быстро заставили его изменить мнение. Он позволил жене и детям взять с собой все, что пожелают, если это облегчит им жизнь. Мальчики плакали, что пришлось оставить дома кошек, но отец успокоил сыновей, пообещав в Этидзэне завести щенка. Нобунори давно уже собрался и был готов к путешествию еще в начале месяца. Все эти отсрочки чрезвычайно раздражали его. Я не поверила, когда узнала, что брат берет с собой немаленькую коллекцию коробочек с насекомыми: он был убежден, что найдет в Этидзэне множество новых экземпляров.
Свою тушечницу и кисти я упаковала в последний момент, поскольку перед самым отъездом написала стихотворение, адресованное моей Розе Керрии:
В ночь перед отбытием отец прочитал нам строгое наставление о необходимости сохранять сдержанность. Нас должен был провожать представитель государя, и отец заявил, что не находит удовольствия в мысли о всхлипывающей жене и ее причитающих, будто на похоронах, родителях. Хотя челядинцы выехали спозаранок, в последнюю минуту к нашим воротам примчался отдувающийся посыльный с пакетом для меня. Не желая открывать послание в предотъездной суматохе, я спрятала его за пазуху. Прохладный предрассветный воздух был свеж и неподвижен. Сколь прекрасен Мияко в это время суток! Я начала думать, что совершила серьезную ошибку.
В одном экипаже ехали мы с мачехой и ее новорожденной дочкой, в другом – Нобунори с двумя маленькими братьями, пяти и трех лет. Малыши обожали старшего брата, потому что он вечно затевал с ними возню. Все трое, начиная с самого Нобунори, вели себя как шкодливые щенята. Сперва я обрадовалась, что мне не придется делить тесное пространство кузова с буйными мальчишками, однако мачехины тихие всхлипы и скорбь постепенно омрачили мне настроение. А я‑то полагала, что должна быть счастлива в этот день! Отец с двумя проводниками ехал верхом, но позднее поменялся местами с Нобунори.
Предполагалось, что путешествие займет пять дней, но в итоге потребовались все восемь. Первую ночь мы провели в Оцу, на южной оконечности озера Оми. Начало путешествия выдалось тяжелым в нравственном отношении, но не слишком изнурительным в смысле телесной усталости. Мне уже доводилось бывать в Оцу.
Утром на тракте Авада царило оживленное движение. Навстречу нам ехали, спеша в столицу, подводы, груженные провизией, дровами и сеном, а также крестьянские телеги с бамбуковыми ящиками, доверху наполненными баклажанами и огурцами. В попутном же направлении в этот ранний час двигалось совсем немного повозок. Я предположила, что вечером поток телег потянется в обратную сторону, разъезжаясь по деревням.
Сразу после полудня мы миновали заставу Аусака, и мачеха горько заплакала. У меня тоже перехватило горло. Именно в этом месте остро осознаешь, что покидаешь столицу. Одно дело, если всего лишь на несколько дней едешь в Оцу или в храм Исияма, но совсем другое – если оставляешь цивилизованный край на неопределенный срок. Я еще крепче сжала в пальцах пакет, содержимое которого успела тайком изучить, когда мы остановились, чтобы размяться.
– Подарок от Нобутаки? – осведомился отец.
Я только улыбнулась в ответ. Кажется, отец решил, что угадал, и с довольным видом отошел, чтобы утешить жену. Подарком оказался обитый оленьей кожей дорожный футляр, в котором лежали тушечница, кисть и миниатюрный брусок туши размером с прутик. Футляр был обернут несколькими стопками тонкой писчей бумаги. Очаровательный подарок! Если бы его и впрямь преподнес Нобутака, я была бы поражена. Но пакет, разумеется, прислала Роза Керрия, присовокупив у нему пятистишие:
Моя умница догадалась упомянуть в стихотворении этидзэнские названия! Я уже страшно скучала по ней.
Той ночью на постоялом дворе в Оцу я взяла крошечную кисть, подаренную Розой Керрией, и мелким-мелким почерком написала первую часть своего путевого отчета.
