В военное время по такой формулировке можно было судить. Но в припадке самодурства Желваков забыл, что война кончилась и приказ Главка для него тоже обязательный.
Когда начальник отдела в десятый раз зашел к Либензону с этим вопросом, тот сказал:
– Напишите Желвакову письмо, а на Христенко заведите новую трудовую книжку, начав ее приказом Главка.
Так тот и сделал. Книжку Желваков со своей идиотской записью и печатью выслал, но посчитал нужным заказать разговор с отделом кадров ЗЛМЗ и по телефону наплел не только то, что узнал от Первого отдела на заводе каучука, но еще и от себя добавил, что я подозрительный тип и паспорт у меня «нечистый».
Поскольку чекистам делать нечего, а настоящих или мнимых преступников с 1937 по 1950 год выловили и уничтожили несколько миллионов до него, он занялся моим паспортом и, обнаружив несоответствие, радостно доложил Либензону:
– С паспортом у Христенко непорядок.
Это уже серьезно.
Вызвал меня к себе Либензон и, как всегда, коротко:
– Что у вас с паспортом?
– Когда пришло время регистрироваться в ЗАГСе, я свой паспорт потерял, – пришлось соврать. – Написал заявление. Сельский писарь выдал мне новый, может быть, что-то напутал. Другого ничего нет.
– Хорошо. Идите, спокойно работайте.
– А трудовую книжку Желваков прислал?
– Да, прислал. Но у вас теперь есть новая, начатая на ЗЛМЗ. А его дурацкая запись может вас не беспокоить.
Легко сказать. То, что обязательно для меня, необязательно для начальника отдела кадров. И тот начал свою проверку. Несколько раз я заполнял «Личный листок по учету кадров», в котором было семьдесят вопросов с перечислением родственников и мест, где они похоронены, причем не копиями с листа в листок, а каждый раз по-новому. Вдруг что-нибудь совру? Начали меня таскать в райотдел милиции. Снова запрашивали Мигуново. Порядком помотали нервы и настроение к работе подорвали. Шел на работу без былого энтузиазма, ночевать в сменах не оставался. Работа КСЦ по инерции шла неплохо, но скрыть свое состояние от людей было невозможно. Пошли шепотки в КСЦ: «Что с нашим начальником? Таскают его по милициям. Значит, что-то есть за ним? А ты как думаешь? Чтобы в нашу дыру хороший человек добровольно залетел?»
В каждой инструкции, получаемой отделом кадров от КГБ, говорится об утрате бдительности, особенно на бывших оккупированных территориях. Не может быть, чтобы не оставили немцы резидентов. Требуется особая бдительность, и только потому, что она утрачена, резидентов не вылавливают. Это по всей стране. На малых предприятиях обходились отделами кадров, на больших – создавали Первые отделы.
Я, по мнению отдела кадров ЗЛМЗ, очень подходил на роль резидента: грамотнее иного инженера, предан производству, даже спит в цехе, выправил дела в КСЦ, зарабатывает авторитет, лишнего не болтает, а главное – без документов и с подозрительным паспортом. А потом: как это в цехе на сто девяносто человек, где сорок четыре коммуниста, не нашли начальника, а все возглавляет бывший зэк? Явный непорядок. Мало ли что за него Либензон. Директора тоже можно на место поставить!
Так, я думаю, рассуждал начальник отдела кадров ЗЛМЗ. И нашлись коммунисты, которые с его подсказки, демонстрируя преданность КПСС и свою бдительность, на одном из партсобраний так и поставили этот вопрос. Почти год адской работы пошел насмарку. Выдвинули своего начальника, а мне предложили работу мастера. Протокол и решение собрания утвердили на партбюро завода и положили на стол Либензону.
Снова на память пришли вещие слова коменданта Центрального изолятора Унжлага капитана Смирнова, чтобы не поддавался я искушению занимать руководящие должности.
Даже Либензон с его гениальной изворотливостью был бессилен, вызвал меня:
– Вы знаете о таком протоколе (как беспартийному мне читать его не полагается)?
– Да, слышал.
– Пойдете мастером?
– Нет.
– Почему?
– Самолюбие не позволяет.
– Понятно. Будете увольняться?
– Да. Если можно, через две недели. Пока передам дела новому начальнику цеха.
– Пишите заявление.
– Завтра принесу и отдам секретарю.
– Если откровенно, мне терять вас жаль. Сильно бы вы мне пригодились.
– Спасибо за добрые слова.
На том мы и расстались с Либензоном. Уходил я от него с гадким чувством раздавленности. Не знал, что еще много лет меня будут преследовать на всех предприятиях, куда бы я ни поступил. Десять лет в лагере я вспоминал как счастливую жизнь, где все было определено и настроено. Колючая проволока, окрики часовых, лай овчарок, дикость каждого, кто был при погонах, и готовая пайка хлеба с утра тебе гарантированы. А больше никаких забот. Какой это лагерь? Это – свобода. А неопределенность твоего положения, унижение, несправедливость, ежедневная забота о хлебе, о семье, о ребенке! Какая это свобода? Это – каторга.