После лагеря мне досталось еще десять лет каторги. Вот такая жизнь. С восемнадцати до двадцати восьми лет – тюрьма, лагерь, судилище и «высшая мера», а с двадцати восьми до тридцати восьми – значительно более жестокая, морально и психологически, каторга. Она могла продолжаться всю жизнь, если бы в 1953 году не умер «великий вождь всех народов» и под ногами властей предержащих не зашаталась земля. Первый раз я вздохнул полной грудью в 1958 году, когда получил справку о реабилитации, восстановлении человеческого достоинства в связи с тем, что «постановление от 5 октября 1938 (приговор „тройки“) отменено и дело прекращено». А через несколько дней получил новый нормальный чистый паспорт.
До 1958 года еще надо дожить. А пока я – в 1952 году, в поселке ЗуГРЭС с резолюцией на моем заявлении об увольнении «в связи с семейными обстоятельствами».
Можно понять положение Нины. Все мои производственные баталии в Темиртау ее не волновали. Чувствуя ее незаинтересованность в делах заводских, я перестал говорить с ней на эту тему. Но там была ее мать, которая заполняла ее досуг обычными женскими разговорами о людях, тряпках, неудачном замужестве. Что-то делала Елена Юрьевна за нее по дому. Нина выходила во двор, встречалась с подругами. Веселая болтовня о последних городских сплетнях: кто с кем сошелся, кто кого бросил. День проходил незаметно.
Воспитанная ребенком в генеральской семье, она не представляла себе простых хлопот по хозяйству. И вдруг глухое продолжительное одиночество в Соцгородке поселка ЗуГРЭС, где из двадцати домиков-коттеджей десять стояли пустыми. Поговорить за день не с кем. И малышка на руках, капризная, по бабушкиному сценарию, требующая постоянного внимания, шаловливая, как все дети до трех лет. Ни магазина, ни театра, ни людей. Только пустошь в десять соток, на которой даже лопатой нельзя копнуть.
Привез я с завода желтого песку машину. Вот и все удовольствие для ребенка. Ко всему прочему я неделями не бывал дома, оставался в цехе (продуктами, правда, обеспечивал и про Танюшку не забывал – каждый раз передавал ей что-нибудь сладенькое). Купить игрушку для ребенка негде, ездить в Харцызск сложно. Аккордеон быстро надоел. Вырастить возле себя что-нибудь живое: собаку, кошку, посадить ягодный кустик – ей даже в голову не приходило. Это же сколько забот прибавится!
Наверно, не раз пожалела, что не послушалась матери и не развелась со мной. Жизнь ей казалась тюрьмой.
Ко всему прочему Танюшка стала чахнуть, задыхаться. Привязался к ней кашель без простуды и температуры. Свозил я их к врачу. Внимательная пожилая врач-педиатр расспросила, откуда мы приехали, как давно, почему раньше не обратились к ней. И вывела заключение: от тех мельчайших частиц пыли штыба, которые носятся в воздухе ЗуГРЭС, у малышки начинается астма. Вот такой гром среди ясного неба в самый неподходящий момент. От астмы спасение одно: уезжать. Мне показалось, что Нина даже обрадовалась такому диагнозу и заявила категорически: «Уезжаю к маме, а ты – как хочешь. Надеюсь, деньгами на билеты ты нас обеспечишь?»
За неделю до этого получил я письмо от Меднова, а когда мне предложили увольняться, послал ему телеграмму: «Добьетесь перевода в Главке – приеду». Ответ его задержался, и я подал заявление «В связи с заболеванием ребенка». Когда Либензон написал на нем резолюцию, а я на следующий день собирался отнести его в отдел кадров, встретила меня Нина и без особого энтузиазма бросила на стол телеграмму. С тех пор как она сказала: «А ты – как хочешь», – мы почти не разговаривали. Я обрадовался, а она меня остудила:
– От Меднова, который тебя сюда затащил?
– Да, от него. Собирайся, едем вместе в город Троицк Челябинской области. Чистый город: ни труб, ни заводов, ни пыли. То, что нужно для Танюши.
Это было так неожиданно, что Нина не обрадовалась, а растерялась. Наверное, она написала матери, что со мной все кончено, что у Тани астма, что она, как блудная дочь, возвращается к ней с покаянием.
Я ее, со своей стороны, не посвящал во все детали моей нервотрепки и даже не говорил, что увольняюсь. Делиться своей бедой с человеком, которому ты безразличен, я не мог. А Меднову я писал все, ему я верил, в том числе и о предстоящем увольнении. Он приглашал меня к себе. Описал город и завод, на котором снова, в который раз, всплыл в должности главного инженера.
Я успел написать ему, что если он добьется перевода по приказу Главка, я приеду. Поэтому телеграмма была такой короткой и непонятной для Нины. Ясно, что в семье, в которой муж, не советуясь с женой, пишет одни письма, а жена без мужа пишет другие, все держится «на белых нитках». Но такова жизнь.
Телеграмма Меднова была из трех слов: «Перевод гарантирую. Жду».
Я сразу дал ему ответ телеграфом: «Нужна телеграмма Главка, задерживают увольнение».