Секретарь партбюро на заводе – это фигура. Второй после директора. Новых коммунистов из рабочих в моем цехе организовать не удавалось, а все служащие – уже члены КПСС. Запланированный рост партийных кадров за счет рабочих по разнарядке горкома КПСС не выполнялся, и Берзону несколько раз на это указывали. Цех РМЦ – самый большой по числу мужчин. В других цехах – обмотчицы, изолировщицы, пропиточницы, намотчицы – все женщины.
Что придумал бедный еврей? Высказал он секретарю горкома такую мысль:
– Это – вредное влияние начальника цеха Христенко. Бывший зэк, осужденный за шпионаж, руководит цехом. Работает вроде неплохо, но никакой массово-политической работы не ведет, на общих собраниях не выступает, наглядной агитации в цехе нет. Вот на него и равняются рабочие и в КПСС не идут.
Секретарь горкома КПСС Литвиненко Петр Петрович распорядился: «Вызовите ко мне Христенко с ТЭМЗ». Пришел я к нему на прием. Фигура видная, поза вальяжная. Читает по листку, подготовленному Берзоном, все мои прегрешения. (Как я это узнал? С этим листком Берзон выступал на бюро завода.) Прочитал и обращается ко мне:
– Ну, и что вы по этому поводу думаете?
– Я ничего не думаю. Всеми этими вопросами на заводе занимаются другие люди.
– Так. Вот вы, бывший заключенный…
– Да, я свое отбыл. Даже больше в два раза. – Знаю, что Сычев доложил об одной сомнительной справке «Осужден на пять лет, а отсидел десять».
– А как вы думаете, имеете вы моральное право руководить людьми?
– Сложный вопрос. Может быть, такого права у меня нет, но пока приходится.
– Сделайте выводы из нашей беседы.
– Я уже сделал. Подаю заявление на увольнение.
Вновь передо мной промелькнуло доброе лицо капитана Смирнова и его напутственные слова. Как прав был старик, как хорошо знал жизнь!
Такая беседа состоялась у меня с великим моралистом Литвиненко Петром Петровичем, которого через пару лет как пьяницу и бабника убрали из ГК КПСС, перевели в НОТ мясокомбината, но и там он сумел «прославиться». В ночное дежурство пытался оплодотворить телефонистку, а та умудрилась откусить ему кусок языка.
Пришлось мне с ТЭМЗ увольняться. В Троицке найти работу нелегко. На других предприятиях уже, с подачи Сычева, обо мне слышали и, конечно, отказывали. Двадцать дней болтался в поисках работы. Зашел на шорно-фурнитурный комбинат, где услышал:
– У нас ничего нет. А вот на мясокомбинате ищут строителей. Это напротив. Вот по тому плавучему мостику пройдите, совсем рядом.
Прошел я по гибкому, на пустых бочках проложенному для удобства живущих на другом берегу рабочих мостику через Увельку.
Начальник отдела кадров Брылев был занят. Я остался ждать приема у его двери.
Переселились мы в коттедж в конце улицы Фрунзе. Не так далеко от центра. Город небольшой, но Елена Юрьевна прокомментировала наш переезд так: «На окраине Одессы-города я в рабочей семье родилась…»
О! Это не так просто. За этим звучал другой несказанный текст: «Теперь нам центра не видать. Будем ютиться на окраинах».
Тут намек на мою неполноценность как работника и вечное сожаление о несостоявшихся богатых перспективах ее дочери. Одну комнату она взяла себе и согласилась поставить туда кроватку Танюши. С детским садиком было трудно, и малышка всегда была с ней. Проблески некоторого улучшения наших отношений с Ниной померкли. Но работа на ТЭМЗ – задачи с компаунд-установкой, а потом с листоправильной машиной – забирала все мое время. Домой возвращался всегда затемно и уставший, как рабочая лошадь. А когда начались интриги Сычева и Берзона, к усталости прибавилась раздражительность. Но производственная тема в нашей семье никого не волновала. Виделся я с Танечкой только в выходной. А выходных дней почти не было. Всегда была какая-нибудь срочная аварийная работа. Снова теща выбрала подходящий момент: «Живем, как в заключении. Мог бы семье уделять больше времени».
Нина не работала. Не было у нее никакой специальности, а сидеть в конторе она считала ниже своего достоинства. Обустраивать усадьбу она не умела и не хотела, особенно после того, как мать на ее какой-то вопрос ответила очень загадочно: «Зачем? Все равно здесь жить долго не будем».
Иногда я задумывался: «Действительно, зачем такая жизнь?» На работе в положении лошади с ненормированным рабочим днем из тебя выматывают все жилы. Заработка едва хватает на самое необходимое, существование полунищенское. Растет дочь, и две неработающие женщины на моей шее.
У большинства моих знакомых по работе половина всех продуктовых проблем решалась за счет приусадебного хозяйства. Заработок на заводе рассматривался как премия и расходовался соответственно.
У меня же к получке собираются долги, моего заработка не хватает с ними рассчитаться. К концу месяца семья снова оказывается без денег.
Теща получала небольшую пенсию, но тратила ее на себя: на косметику, на какие-то тряпки, иногда баловала Танюшу игрушкой.