В живых и в виде полутрупов остались единицы. Неужели это правда, что привезенные ими вещи вдохновили правивших тогда каннибалов на страшные преступления? Я прошел это чистилище, но такая версия не приходила мне в голову. Может быть, потому, что наша семья не привезла с собой дорогих вещей, кроме беззаветной любви к Родине и голубой мечты о счастливой жизни, но одинаково со всеми была безжалостно уничтожена?
Кстати, чтобы газета могла напечатать такую заметку, должны были пройти именно эти 60 лет.
Долго думал, как назвать эту часть моего рассказа. И последнее название показалось самым подходящим. Почему? Потому что все, что происходило со мной в дальнейшем, ни одним человеческим законом не объяснить, его не может принять ни одно общество. Все пределы пренебрежения к человеку как к существу тебе подобному, все законы христианские и догмы святой инквизиции в одночасье превратились бы в прах перед произволом «человека с ружьем» с того момента, как за тобой клацнул замок окованной двери.
Но, как договорились, обойдемся без эмоций, будем говорить только о фактах.
28 декабря меня прямо из конструкторского бюро, где я работал, два молодца с расчехленными наганами провели через все село Карловку на окраину, где на скорую руку одно из овощехранилищ было переоборудовано под КПЗ. Сдавая меня охраннику, парень, с которым я работал в одном отделе, желая меня подбодрить, сказал:
– Не тушуйся. Разберутся, выпустят.
Охранник, запихивая меня в темное, пахнущее гнилью и плесенью помещение, прокомментировал:
– Выпустят, как же! Держи карман шире.
И закрыл за мной двери на старинный огромный амбарный замок. После уличного света в полной темноте не сразу стал я различать темные лица людей: старые, обросшие, и молодые. Было очень тесно. Плотно стояли друг к другу люди. Откуда-то из угла раздался голос:
– Давай, проталкивайся сюда! Да на людей не наступай, тут нас больше сотни собралось.
Только теперь я понял, почему стоят люди. Сидеть на полу было негде. Когда кто-нибудь вставал, на его место по очереди садился другой. Особая вонь исходила от «параши», такая бочка с приваренными к ней ручками на сто литров, куда справляли свою «большую» и «малую» нужду заключенные. На площади десять на двенадцать метров размещались сто человек. К «параше» стояла очередь. Во всем помещении – одно зарешеченное окно, закрытое козырьком. В покатой крыше – четыре вентиляционные шахты, тоже с решетками. Через шахты выходили густым паром теплый воздух и вонь от скопившихся людей и «параши». Поступал воздух только из-под двери и «неплотностей» в окне.
Человек, который меня позвал, знал меня по заводу. Он был заместителем начальника одного цеха, я приходил к нему согласовывать изменения в чертежах. Некоторые из местных сидели на «торбах», большинство стелило под себя что-нибудь из одежды. Мне зайти домой не разрешили. Кроме драпового пальто на мне ничего теплого не было. То, что на дворе зима, здесь не чувствовалось, наоборот, все задыхались от испарений, тепла и пота. Выносить «парашу» собиралась очередь: можно было, выскочив с бадьей, хлебнуть свежего воздуха и маленько продрогнуть от холода.
Большинство молчало, переговаривались шепотом. Чувствовалась общая подавленность «политических», которая так и тянулась за ними всю оставшуюся жизнь. Урок и воришек сюда не сажали. Для них КПЗ было капитальное, они жили там неделями, иногда месяцами.
Первое, что спросил я у своего знакомого:
– Давно вы здесь в таких условиях?
– Скоро два месяца. Стал привыкать.
– И никуда не вызывали?
– Вызывали анкету заполнить.
Про себя я подумал, что два месяца в таких условиях я, наверное, не выдержал бы. Мой знакомый продолжал:
– Должны разгрузить. Просто «воронков» в Полтаве не хватает.
И усмехнулся:
– Трудно в декабре годовой план выполнить.
Действительно, назавтра пришли два «воронка», и на пятьдесят человек стало меньше. Так я встречал новый, 1938 год.
Потом привозили в наше КПЗ, а затем увозили других людей, но меньше пятидесяти в среднем не было. С самым неприятным (земляной пол с запахом гнили и плесени) свыкся быстро. Вызвали и меня, заполнили анкету и забыли обо мне на три (!) месяца.
Что мы знаем о своих возможностях выживания? Ничего. Любая свинья в этом каземате давно бы сдохла, а мы держались, даже шутили иногда, смеялись. Один раз побывали в бане, помылись чуть теплой водой. На прогулку нас выпускали один раз в день на двадцать минут. Бегали вокруг овощехранилища, у многих теплой одежды не было. Не раз вспоминал я самыми последними словами своих полтавских родственников, которые ничего не сделали, чтобы хоть как-то облегчить мое положение.
За все время ни разу не умывались, не мыли руки, ели из плохо вымытых мисок, пили из одной кружки, прикованной цепью к бачку с сырой водой, и хоть бы хны. С насекомыми был порядок: вшей не было, тараканы, которые были, убежали. Были блохи, но они каждый раз перескакивали на новеньких, а ветеранов обходили.