Стрелял я раньше беглецов, так те на собаку с ножом кидались или на предупредительный выстрел не останавливались. А этот?
– Ну, тогда вставай, беги, буду стрелять тебе в спину.
Встал он, нехотя побежал, Лайма за ним кинулась, выстрелил я ему вслед и сразу, с одного выстрела, наповал.
Вот такая грустная история с моим другом Макаровым приключилась. Явно что-то с мозгами стряслось.
Нашли мы его с собакой быстро. Не зря эти псы свой паек получают. Ни одного лишнего движения, точно по вчерашнему следу. Взвалил я его, уже остывшего, себе на плечи и за весь путь обратный присел отдыхать раз пять-шесть. Здоровый был, как буйвол. Правда, потом три дня не мог шеей повернуть, болело чертовски.
А позора Петру Макарову не удалось избежать. Положили его замерзшее тело лицом вверх на выходе с вахты, и вся колонна заключенных должна была переступать через него, убедиться, что это именно он, и понимать, что с беглецами церемониться не будут. До войны, когда ловили бежавших, привязывали их цепью за наручники к столбу на той же вахте, но не убивали. Война всех ожесточила.
За десять лет, проведенных в заключении, много было страшного. О двух (история с монашками и Петром Макаровым) я рассказал. Не ставлю цель собирать все ужасы, да это и невозможно. Но еще об одном нужно рассказать, чтобы те, кто рассказывает взахлеб об ужасах немецких лагерей, знали, что самое страшное, когда свои, неизвестно за что, уничтожают своих, а методы и у тех, и у наших примерно одинаковые.
В лагере свирепствовала пеллагра. Истощенные люди умирали пачками. Их выводили на работу, они кое-как доползали до первого костра и просиживали там весь день, не в силах подняться. Вечером, уложив их на поперечные широкие пилы, как на полозья, мы притаскивали их обратно. Важно, чтобы на вечерней перекличке они считались живыми. Тогда утром на них дадут пайку. Утром могут проверить, как раздали пайки. Если человек за ночь умер, все стараются придать ему человеческую позу, начинается охота за пайками. «По справедливости» на каждого живого приходится около двадцати граммов дополнительного хлеба. А когда на вахту выходили те, кто еще находил силы выйти, специальная команда собирала трупы по баракам. Вывозили их на телегах, укладывая в беспорядке, кто как замерз. На проходной специальной пикой прокалывали каждого, чтобы среди трупов не замаскировался живой. Хоронили в ямах, подготовленных заранее, пока земля не замерзла. Присыпали мерзлыми комьями, отделяя один слой мертвецов от другого, пока яма не заполнялась до предельной отметки. С наступлением тепла свежей землей выравнивали площадку так, что потом сами с трудом находили такие «братские могилы».
Не верится? Но даже в этой жути я, тоже истощенный и злой, заставлял себя работать, двигаться и с интересом ждал ответа на вопрос: «А что же дальше? Не может долго продолжаться такое!»
И характер у меня не изменился. Я никому не позволял себя унизить, не гнулся перед конвойными, не лизал зад лагерным «придуркам», не шарахался от окриков, а к постоянному чувству голода человек может привыкнуть.
Многим это не нравилось. Не раз слышал за своей спиной: «Пристрелить бы эту сволочь!» Но вымирающий лагерь имел план на заготовку леса, клещевой болванки, лыжного кряжа, хороших чурок из березы для изготовления прикладов к карабинам и автоматам, и я и группа моих товарищей были последней живой силой, которая могла еще что-то делать. Может быть, эти обстоятельства выручали меня в критических ситуациях, а может, именно эти свойства моей натуры и характера сыграли со мной еще одну злую шутку.
Провокаторов, доносчиков, предателей, особой породы негодяев среди человечества всегда хватало. Но в Советском Союзе с первых дней советской власти, с первых громких процессов «Промпартии», судов над эсерами и троцкистами, кампании по уничтожению видных военных специалистов и командующих дивизиями им были созданы особые условия, их поддерживали на уровне государственной политики, и они распустились махровым цветом. Были они везде: в Харбине, в Ташкенте, в Казани, в Полтаве и, конечно, в лагере. Их подкармливали, посылали на легкие работы, оставляли «кантоваться» в зоне, а они, чтобы оправдать свое существование, подслушивали, подглядывали и выводы, дополненные своим воображением, как лапшу, вешали на уши особым уполномоченным НКВД. Была такая единица в штате Управления Унжлага.
Каждый следователь, оставшийся в тылу, спасшийся от фронта, естественно, желал выдвинуться, быть замеченным, поэтому сведения, доставленные осведомителями, он препарировал в соответствии с пределами своей фантазии.
Внутренний вид барака. Советский лагерь в Видлице (Карелия)