– Так я не знаю, куда идти, где документы выдают…
– Выходи, выходи, пересидишь в комендатуре, там тебя покормим, там переспать сможешь, а документы тебе выпишут завтра. Подумай, куда ехать-то тебе?
И вытолкал меня из камеры «на свободу».
Вышел я из изолятора в совершенно необъяснимом состоянии. Понятие «воля» за годы тюрьмы и лагеря стало для меня абстракцией. Здесь действуют карточки на продукты, а их у меня нет, денег тоже нет, и вещей никаких. Обмундирование мое так потерлось на нарах, что люди от меня шарахаются. Время до конца рабочего дня еще было. Решил пройти на станцию, где несколько лет назад увидел надпись «Сухобезводное». Нормальная, очень бедная станция, наверное, пассажирские поезда проходят ее без остановок. При станции несколько домиков железнодорожного типа. Недалеко комендатура Управления Унжлага. Виден Центральный изолятор, из которого меня только что выпустили, еще несколько деревянных домов, в основном крестьянские рубленые пятистенки. Все серые от непогоды и частых дождей, а название «Сухобезводное» зря не дадут. Если есть поселок, то где-то в стороне, а здесь делать больше нечего, людей почти нет, а те, что попадаются, обходят стороной. Такой, наверное, вид у меня нездоровый, и шатаюсь, как пьяный, ходить почти разучился, на нарах сидя. Время возвращаться в комендатуру, где Смирнов обещал покормить и на ночлег устроить. С кем бы не хотелось встречаться, так это с Терещенко. Мы уже знали, что за провал авантюры с громким делом его предложили освободить от следовательской работы и собирались отправить на фронт, не на передовую, конечно, а в те же «органы», только военные. И надо же такому случиться: встретились на крыльце. Пытался я отвернуться, сделать вид, что не заметил, да где уж там. Сам остановил. Глянул на меня зло и проговорил сквозь зубы:
Сухобезводное. Здание, где в 1943–1961 гг. располагалось Управление Унжлага
– Что, отвертелся? Ну, ничего. Ненадолго!
Я промолчал. Почему он так сказал, я ведь не похож на рецидивиста? Может быть, он уже знал что-то из того, чего я не знал? Вот с такой мыслью я пошел искать Смирнова – есть хотелось. Встретил он меня добродушным ворчанием:
– Шляешься по поселку, а тут жди тебя с харчами.
Сухобезводное. Колонна охранников в День Победы.
На заднем плане здание специального отдела Управления Унжлага
Ужин он мне приготовил отменный, из нескольких пайков соорудил, а щи в котелке принес из служебной столовой Управления – наваристые, с мясом. Давно не ел я «от пуза», знал, что можно заболеть от переедания в первые дни после тюремной нормы, но сдержаться не мог. Теперь я на воле, что хочу, то и делаю. Спал плохо – не до сна. С одной стороны, желудок начало крутить, не знаешь, куда с ним повернуться, а с другой стороны, мысли не дают покоя. Надо к утру сообразить, куда просить железнодорожные билеты выписать. На самом деле, куда? Вот так и прокрутился до рассвета. Чуть задремал, начал народ на службу выходить, теперь валяться не положено, нужно сидеть скромненько в углу, ждать, когда тебя позовут. Первым нашел меня Смирнов и сразу накинулся:
– Что же ты ко мне в кабинет не заходишь? Я что, искать тебя должен? Надумал, куда ехать собираешься?
– Надумал. В Ташкент.
– В Ташкент тебе нельзя, это столица.
– В Полтаву.
– В Полтаву тоже нельзя, областной центр. У тебя родственников или знакомых в каком-нибудь районе нет?
– Нет никого.
Смирнов задумался. Вдруг оживился и спросил: «В ужин наелся? До обеда потерпишь? Валяй, походи по городку, посмотри там, где вчера не был, а после обеда приходи к изолятору, там мне тебя накормить сподручнее, и с документами управимся, карточки на тебя выпишу».
Действительно, сидеть в комендатуре не очень удобно. Снова пошел я в неуютный городок вокруг станции, обошел его еще раз, увидел то, что не видел вчера: магазин, закрытый на замок, такой же деревянный сруб, как все в этом поселке, серый и мрачный. Как убить время до обеда? С трудом нашел отхожее место из свежих досок и потому уже приятное, с удовольствием освободил желудок от вчерашнего избытка и двинулся к «родному» изолятору на последнюю встречу с комендантом Смирновым. Она была действительно последней, только не такой, как я предполагал. Смирнов меня ждал. Обычно приветливый, особенно в последние дни, он был неразговорчив. Усадил меня за свой служебный стол, подал изоляторскую миску с супом, хороший ломоть хлеба, поставил в другой миске кашу, все молча. Только потом сел напротив и сказал:
– Ешь!
Ел я без аппетита, еще вчерашнее обжорство сказывалось, но перемену в поведении коменданта заметил, а он понял, что мне есть не хочется. Порылся в своем офицерском планшете и, положив передо мной маленькую бумажку, одну восьмую часть нормального листа, сказал:
– Никуда тебе ехать не надо, читай!