Прокантовался я в лазаретном пункте около двух месяцев. Этап и вместе с ним Светлана ушли. Больничные харчи пошли на пользу, вернулся в свой лагерь здоровый как бык. Подруга Светланы не забыла выкрасть мой формуляр с отметкой «сифилис», обязывающий меня проходить обследования каждые шесть месяцев и повторные уколы сальварсана. Спасибо ей, мне неизвестной, понимающей просьбу подруги с полуслова. Хочу отметить, что дружба между зэками – такое же святое понятие, как фронтовая дружба. Нигде и никогда о моем «сифилисе» не вспоминали.
Унжлаг. План лагерной больницы № 1 на станции Чибирь в 1946 г.
1–8. Больничные корпуса
9. Вахта
10. «Подъем» (подвешенный отрезок рельса с молотом)
11. «Бур» (барак усиленного режима)
12. Столярная мастерская и лаптеплетка
13. Баня и прожарочная (для дезинфекции одежды зэков)
14. Кухня
15. Столовая, она же и клуб.
«А» – контора, «Б» – клуб,
«В» – сцена (культурно-воспитательная часть)
16. Теплица
17. Хлеборезка
18. Морг
19. Кладовая для зэков (личные вещи, посылки, выходная одежда)
20. Сушилка и пожарная охрана
21. Пошивочная мастерская
22. Амбулатория и аптека
23–26. Бараки бригад зэков
27. Охранные вышки
28. Охранная полоса; пропахана и с проводом высокого напряжения
29. Клумбы цветов
Антанас Криштопайтис (1921–2011; род. в г. Шауляй; отбывал срок по ст. 581940-е гг. в Унжлаге). В 1946 г., по приказу начальника лагеря, зарисовал план в больницы. В 1970 г. воссоздал рисунок по памяти, снабдив его пояснениями на русском и литовском языках.
Если любопытный читатель заметил, то в рассказе о втором сроке моего заключения я меньше всего говорю о лесоповале, о трудностях лагерного режима, а начал и продолжаю его рассказами о моих интимных встречах с женщинами. Не случайно! Что-то во мне изменилось. Пришло понимание, что лес от меня никуда не денется, пилить его, наверное, придется всю жизнь, а годы молодости уходят безвозвратно. В первый срок меня интересовала работа в лесу. Всей душой я отдавался этой работе, не замечая оцепления, конвоя и всех прочих атрибутов заключения. И напарник мне попался (Петр Макаров) примерно с такой же психологией. Выкладывались на работе так, что о девушках и женщинах даже разговоров не возникало.
Второй срок, начавшийся с циничной несправедливости, перевернул во мне душу. Теперь на работе я больше хитрил, «набивал» себе температуру, чтобы «закосить» денек-другой, всячески отлынивал от пилы. С подачи Петра Овчинникова, после возвращения из больницы меня поставили бригадиром, доверили два десятка зэков, которых мне предстояло «воспитывать».
Светланы не было, не было близкого друга.
Жизнь бригадирская значительно легче. Остаются силы и время, чтобы заняться амурными делами. Стараясь наверстать упущенное, я не пропускал ни одной девушки, ни одной женщины, если замечал, что она не против, чтобы я ее «осчастливил». Встреч было много. Продолжительных и не очень, разовых, просто не запоминающихся, всяких. Только не было чувства привязанности, чувства долга и обязанности перед партнершей. Я даже название придумал полунаучное таким связям – «технология любви», старался не повторяться в своих опытах, быть изобретательным.
Но об одной девушке из города Горького, имя которой я вынес в заголовок этой части рассказа, я обязан поведать. Для меня она осталась примером любви и самопожертвования, на которое способна только любящая женщина.
Попала она в лагерь с небольшим сроком за какое-то мелкое мошенничество, в которое ее втянули продавщицы магазина, работавшие в бригаде «солидарности» – такая форма материальной ответственности, когда недостача, выявленная при проверке, делится на всех и покрывается вычетами из зарплаты со всех поровну.
Ей было двадцать лет, я был первым мужчиной в ее жизни. Она меня полюбила, а я был холоден и расчетлив. Меня в ней привлекали чистота, опрятность и детская наивность. Я учил ее многому, и любви тоже. Она ждала меня, искала встречи со мной, при встречах расцветала, становилась веселой. Уходил я, и она замыкалась, не хотела разговаривать с подругами. В наших встречах говорила всегда она, я молчал, смотрел на нее и слушал. Приятно иметь дело с искренностью, с чистыми чувствами, с правдивыми словами.
Ее срок подходил к концу. Она клялась, что будет ждать меня всю жизнь, будет ездить ко мне на свидания и привозить передачи, лишь бы я ее не забывал. Как мог я ей, такой наивной и чистой, доверчивой и любящей, что-то обещать? Конечно, я ценил ее чувство и не делил ее ни с одной другой, не изменял ей, но заставить ее страдать на воле от невозможности быть нам вместе при моем безнадежном положении я не мог, не должен был.