Сам не понимаю, какой бес в меня вселился? Но если попытаться сформулировать мои поступки, то это звучит примерно так: лагерных девушек и женщин я перепробовал, а какие они – вольные? И во-вторых: как это я добровольно с одной каторги попал на другую? Всей моей выдержки хватило на несколько месяцев. В том же году зимой я, действуя по лагерным законам, однажды жестоко избил Валентину. Бил по лицу со всей силой таежного зверя-лесоруба.
Две недели Валентина не могла показаться в школе и на улице. Я ушел от нее к другой. Просто так. Мои вещи помещались в небольшой сумке.
Другая, Нина Надежина, привлекла меня свежестью, чувствительностью и страстностью. Но главное, что вызывало сочувствие к ней, трагическая судьба ее семьи. Пока я содержался в лагере, ее отца, крупного военного специалиста, начальника штаба армии при Якире, вместе с командармом расстреляли в том же 1937 году, а ее, двенадцатилетнюю девчонку, вместе с матерью лишили всех прав и выслали в эту Железную Гору. Тут она выросла. Стоило мне подумать о том, что выпало на долю этой семьи, и в душе возникало какое-то теплое чувство вроде жалости.
Встреча со мной в этом диком краю была для нее как «луч света в темном царстве». Всю свою образованность и начитанность я носил с собой, а в отношении ухаживаний имел большой опыт.
Ее мать, Елена Юрьевна, типичная жена большого военного чина, выросшая в роскоши, достатке и беззаботности, с удивительно ограниченным умом, не очень тужившая о расстрелянном муже, была еще относительно молода и считала себя красавицей. Она щедро пользовалась косметикой и не избегала случайных встреч. Как говорят о таких, была «легкодоступной». Мечтала выдать дочь за полковника.
Темиртау. Центральная площадь старого города
В этом городе репрессированных, во всяких комендатурах, отожравшихся в тылу и никогда не видевших фронта, сытых морд хватало. Елена Юрьевна меньше чем на полковника не соглашалась, вспоминая свою жизнь за спиной генерала. И вдруг – ужас! Ее дочь связалась с бывшим зэком. Да еще политическим! Вот тогда между нами прошла трещина. А когда однажды, в какой-то мелкой ссоре между нами, я ее грубо оборвал, она вскочила и, обращаясь к дочери, завопила:
– Ну, что?! Говорила я тебе – зря не посадят!
Это так обо мне, о расстрелянном отце, обо всех, кто вокруг (в том числе и она сама), страдал от несправедливости и погибал зазря.
Такое я простить не мог. Обозвал ее сучкой, и поссорились мы с ней навсегда.
Так между нами появилась стена: теща! Брак с Ниной мы не регистрировали. Валентина мне заявила категорически:
– Ты – свинья, но я люблю тебя и никогда не дам тебе развода. Пусть твоя фамилия мне останется на память!
Ну и черт с ней! Жить можно и не регистрируясь. Теща донимала с другой стороны, с хозяйственной. Часто меняла свое жилье и каждый раз требовала, чтобы мы (то есть я) сооружали ей кладовку. Я подсчитал: за несколько лет я построил шесть сарайчиков.
Когда я набрал на заводе вес, со мной стали считаться. Мне дали двухкомнатную квартиру. В 1950 году родилась малышка, назвали ее, по моей инициативе, Татьяной (в память о Татьяне из города Горького). И Елена Юрьевна переехала к нам. И снова заговорила о хозяйственном сарае. Я озверел и построил настоящий дом, в котором можно было жить. Заговорили о молоке для ребенка – привел с базара корову, на крышу навалил стог сена: хозяйничайте!
Оказалось, что ни та ни другая из моих двух женщин никаким хозяйством заниматься не могут. Дошло до смешного: нанимали доярку и мужика, чтобы убирал навоз. Дешевле было купить готовое молоко. Отделался я от коровы, и в огромном сарае стала собираться всякая старая рухлядь. Хорошо, что на границе с нашим домом отвели место какому-то знатному казаху под строительство коттеджа. Он купил у меня этот сарай, развернул на нем крышу, перенес на свою сторону ворота и навсегда избавил меня от хозяйственных забот.
Танюшка подрастала. Стала красивой и избалованной девчонкой. О первом заботилась мать, а о втором – теща.
Больше я сараев в Темиртау не строил.
По натуре с детства я – исследователь. Меня всегда интересует не само действие, а его причины. Это качество, начавшееся с будильника «Юнганс», шло за мной всю жизнь и не иссякло до сих пор. Не потерял я его в тюрьмах, изучая психологию людей в ограниченном пространстве и обдумывая мотивы их поступков. На лесоповале, когда определял центр тяжести дерева на корню, потом размышлял, почему оно не упало так, как я хотел. В интимной жизни, перебирая женщин, докапывался до причин, чем одна лучше другой, и в «технологии любви» раздумывал о преимуществах разных методов.
Вырвавшись на волю, я целиком отдался производству. И не было минуты, чтобы я не думал, как выплавить больше карбида, как поднять его марку, а главное – как на все это затратить меньше времени и сил. Личный успех меня никогда не интересовал, к деньгам «отношение плевое». Есть они – хорошо, нет – не беда.