Артем, насупив брови, молчал. Все это было на самом деле так. Он говорил матери, что хочет быть военным инженером, изобретать орудия с очень точным прицелом. Прежде, в начальных классах, он читал много книг про войну и сам смастерил духовое ружье, которое палило спичками, и стрелял по оловянным солдатикам, воображая себя снайпером, уничтожающим фашистов. Потом он вдруг надумал стать танкистом, но еще колебался, выбирая, кем лучше быть: снайпером, танкистом или пограничником, например. Но у пограничника должна быть собака, и однажды он купил себе щенка, всего за три рубля, принес домой, но мама выгнала его из дома вместе с собакой, сославшись, что квартира коммунальная и животных держать нельзя. Кажется, про суворовское последний раз он спрашивал весной, когда посмотрел по телевизору фильм — «Алые погоны». Но теперь его останавливало то, что Рыжий наводил справки о суворовском вовсе не потому, что заботился о нем, о его будущем, как надумала себе мать. Видно, ему просто хотелось сплавить Артема куда-нибудь подальше, чтобы ворочаться с боку на бок, сколько душа просит. А может, даже переставить диван на новое место, ближе к окну; не даром же он все время ворчал, что из-за серванта, перегородившего комнату, ему нечем дышать по ночам.
— Я вижу, ты врешь, брат, арапа заправляешь?
— Учитель заболел, и нас отпустили, — упорствовал Артем, жалея немного, что не сказал Рыжему правду с порога. Но кто знал, что отчим окажется дома? Быть может, прежде, чем подниматься к себе, надо было заглянуть во двор, где возле овощной лавки Рыжий ставил машину, надеясь, что фонарь на столбе спасет его машину от неприятностей: на свету никто не решится вытащить из багажника запаску или снять колпаки.
Разве трудно было Артему сразу объяснить, что дома он потому, что ему велели прийти на секцию немножко раньше, чем всем остальным, чтобы научиться надевать снаряжение, которое делает хоккейного вратаря похожим на снеговика, каким бы щуплым он ни был.
Артема так и подмывало признаться, что его, может быть, возьмут в команду вратарем, но он боялся, что Рыжий будет смеяться, скажет, как Фралик, что вратарь в хоккее — это вовсе не то, что полевой игрок. Вот если бы это был ручной мяч, где вратарь бегает по полю и забивает голы… Впрочем, Фралик-то говорил это, завидуя втайне Артему. Увидев в школе объявление о наборе в секцию хоккея, они поехали на пробу вчетвером: Геныч, Помаза, Фралик и Артем. Но возле спортзала Помаза с Фраликом струсили — кто-то из мальчишек сказал им, что показываться бесполезно, тренер берет только рослых и сильных ребят. Словом, они остались во дворе, а Артем, несмотря на насмешки, все же решил рискнуть.
Тренер, высокий мужчина с ежиком седых волос на голове, встретил их доброжелательно, но все время смотрел только на Геныча, пощупал у него мускулы на руках, заставил отжиматься, и Геныч отжался от пола двадцать раз, потом спросил, не курит ли он. Артем следил за каждым его жестом с надеждой, но тренер все время смотрел мимо него, словно не замечал, пока Артем не сказал с обидой, что хочет в секцию не меньше, чем Геныч.
Тренер усмехнулся, но потом спросил, видно, не слишком рассчитывая на удачу, хочет ли мальчик быть вратарем, и Артем, сам еще не понимая, на что, собственно, соглашается, кивнул. Тренер повел его к гимнастической стенке — подтягиваться, потом гонял по кругу гусиным шагом, рассматривал со всех сторон еще внимательнее, чем Геныча, потом схватил горсть теннисных мячей и стал метать их в стену, у которой стоял Артем, метров с семи. Мячи свистели, точно пули, шлепались в стену, их трудно было даже заметить, но Артем все же пытался поймать их или хотя бы отбить трудный мяч ладонью, задеть хоть кончиком пальца. Тренер, улыбнувшись, сказал, что реакция у него есть и стоит попробовать, проверить, сможет ли новичок ловить шайбу ловушкой — специальной перчаткой вратаря, отбивать ее клюшкой.
Что-то мешало Артему признаться в своей маленькой победе Рыжему. Ему представлялось, что отчим не смог бы ее по-настоящему оценить и настроил бы на отрицательную ноту мать. К тому же, в команду-то его пригласили условно, до первой пробы. Что будет, если по игре в команду его не возьмут? Он уже представлял, как отчим смеется над ним, как, поглаживая рыжую бороду, бросает ему в лицо какую-нибудь цитату из древнего философа, который еще до нашей эры сказал, что, мол, не в свои сани не садись.
— Что же, весь класс с урока отпустили? — выспрашивал отчим.
— Учитель заболел, — вздохнув, объяснил Артем и, немножко подумав, добавил: — У нас физкультуры вторую неделю нет.
— А почему другим предметом не заменили? Я помню, у нас физкультуру всегда русским языком…
Рыжий, вовсе не собираясь обратно на работу, плотно сидел в кресле, выпуская под потолок кольца едкого сизого дыма.
Артем пожал плечами.
— Я по глазам вижу, что ты врешь. Может, сам признаешься? Со мной можешь быть откровенен, как мужчина с мужчиной, я матери не скажу.
