— Дай мне руку, — командует женщина, со скоростью нападающей кошки хватает протянутую ладонь и вонзает в нее острые ногти. Виктория вскрикивает, дергается от боли и неожиданности, но ловкая старуха тут же оцарапывает себя и прижимает руки друг к другу кровоточащими порезами. Ощущение, будто зубастые присоски прилипают, вгрызаются в плоть и рвутся к сердцу сквозь мышцы и сухожилия. Но боль меньшее из зол — чуждые мысли и убеждения просачиваются в разум.
Сознание девушки путается. Темные глаза бабки глядят пристально, не мигая. Прожитая жизнь, опыт чужих побед и ошибок течет по венам. Заветы и сок первой Повилики, разбавленные десятками поколений, упорядочивают мысли, подчиняют чувства, даруют силу, пробуждают древнюю жажду. Детские мечты рассыпаются в прах. Место их занимает общая родовая цель. Робеющая девушка, желающая стать фармацевтом тускнеет, отступает в тень и прячется в грезах несбывшегося. На авансцену выходит молодая Повилика. Завершают преображение поцелуи: в лоб — и в мыслях о будущем главенствует господин, в щеки — и сердце сильнее разгоняет по телу сок новой жизни, настоянный на старом сусле, и последний, затяжной, в губы. Дыхание замирает, а мир тускнеет — внутри щелкает давно заведенный часовой механизм и подобно взрыву бомбы лопается, раскрываясь, посеянное при рождении семя. Спадает пустая внешняя оболочка, прорывается и растет сама суть. Викторию бросает то в жар, то в холод. Перерождение и принятие новой себя дается мучительной болью. Но хватка бабки крепка, а старые губы не позволяют юным даже тихого всхлипа. Вскоре пытка заканчивается — только зудит спина от загривка до копчика. Плеть дикой ежевики отметила одну из Повилик.
— Ну что, теперь в аптеку за пластырем? — Полин ехидно усмехается и выпускает внучку из объятий.
— Аптека подождет. Где в Париже собираются молодые парни?
И они уходят под руку по аллее — старость, повторенная в молодой поросли, и свежий росток, принявший правила древней игры.
Салон авиалайнера обрушивается на меня внезапно вместе с улыбчивым лицом стюардессы, предлагающей освежиться минеральной водой. Растерянно киваю и смотрю на Викторию — теща как ни в чем не бывало продолжает прокалывать пальцы и расписывать блокнот кровавым коньяком.
— Вам не хотелось отказаться?
— А у меня был выбор? — без горечи и сожалений вопросом на вопрос отвечает мадам Либар. — Спроси жену, зная все последствия инициации, она бы оставила как есть? Или стала полноправной Повиликой? Хуже нет — быть отверженной. С годами понимаешь это, как не дано в молодости. Инициация передает мудрость возраста в юное сильное тело — преимущество, которого лишены обычные люди.
— Мудрость ли? Больше похоже на программный код, — все еще чувствую себя в шкуре юной Виктории, кривлюсь от болезненных ощущений и мучительно хочу почесать спину.
— Но вы же стали гомеопатом. Выходит, сохранили мечту? — впервые за годы знакомства мне удается разглядеть в теще толику человечности. Вдова в ответ едва заметно поводит плечами.
