Философы изучают эту реальность, столь отзывчивую к представлениям о ней, размышляют над ее основами, восхищаются законами, управляющими безумием. Но они копают недостаточно глубоко. Если реальность – это воплощенная иллюзия, тогда все – иллюзия. Мы не те, кем себя считаем.
Плоть и кости – это мифы, одни из составных частей безумия. Являются ли они частью нас или же продуктами реальности, в которой мы существуем? Это и есть все сущее либо же за пределами нашей реальности существует нечто иное, какая-то высшая истина?
Все, кажется, игнорируют законы, которые не являются законами, те аксиомы, которые определяют наш мир и в то же время изменчивы и уступают безумию. Объекты падают вниз, притягиваясь к центру Вселенной, к своему естественному месту. Это всем известно. И все же один мощный гайстескранкен своей волей может изменить это, хотя бы на миг. Когда гайстескранкен умирает или покидает данную местность, естественный ход вещей восстанавливается. Что это – действие реальности, освободившейся от принуждения чужой воли, или же вера живущих здесь человеческих масс в то, как все должно быть устроено, вновь пересиливает? Я пытался изучать это явление, но мое собственное существование слишком сильно изменяет саму реальность, которую я хочу изучить.
Это замкнутый круг.
Мы обречены на невежество.
Бедект ехал на восток. Холодный ветер, предвестник холодов, дул с севера. Цюкунфт плелась следом, закутавшись в шаль, как будто зима уже наступила.
С утра она заглянула в свое зеркало – задавала вопросы, а потом сидела молча, и юбка, задравшись на ногах, которые она скрестила, обнажала стройные бедра. Иногда она кивала, как будто слышала какие-то ответы. Множество выражений сменилось на ее лице. Бедект ходил кругами рядом с ней, пытаясь тоже разглядеть хоть что-нибудь.
В конце концов она пробормотала что-то себе под нос и сердитыми, отрывистыми движениями запихала зеркало в сумку.
– Ну что? – спросил он.
– Ничего, – ответила она.
С тех пор она была тиха и молчалива.
Бедекту это не нравилось. Что она увидела? Почему бы ей не рассказать ему?
«Если проклятый пацан будет мертв, когда мы доберемся туда…»
Бедект хлестнул коня, ускоряя темп, и Цюкунфт сделала то же самое без единого звука жалобы.
Тучи, которые начали собираться еще вчера вечером, потемнели и набухали, скоро явно собираясь разродиться дождем.
– Ненавижу дождь, – сказал Бедект, и Говна Кусок фыркнул в знак согласия, дернув ушами.
Цюкунфт, которая провела большую часть ночи в жалобах на холод, пожала плечами и ничего не сказала, лишь сильнее укуталась в шаль.
Небо приобрело цвет ржавого железа. Ход времени перестал ощущаться, за тучами исчезло и солнце. Бедект был уверен, что сейчас чуть позже полудня, но по ощущениям и по всему виду казалось, что уже вечереет. Он сгорбился в седле, пытаясь укрыться от ветра, уносившего последние крохи тепла.
«Что за дерьмо. Я должен быть в теплой таверне с теплой женщиной, – он отогнал видение обнаженной Цюкунфт, – и пива чтоб было хоть залейся».
Он почувствовал себя старым, и как холод просачивается сквозь одежду глубоко в кости.
«Я действительно старик».
Если бы он отказался от этого жестокого образа жизни, хорошо ел и меньше пил, на что бы он мог рассчитывать? Еще лет на пятнадцать, прежде чем снова окажется в Послесмертии? Пятнадцать лет. Ничтожно мало. Последние десять лет сливались в его памяти в размытую череду драк, мелких преступлений, шлюх и пьянок. Боги, ему казалось, что ничего этого и не было, что сорок ему стукнуло только вчера.
«Ну вот ты откажешься от такой жизни – и что тогда?»
