— А я его на двадцать суток грозился упечь, старшина. Вроде виноватым себя чувствую после того, как пошел он и погиб. Ерунда какая-то. Живет человек, Пушкина с Крыловым читает, а потом — хлоп и вечная память, да еще вот так, по-темному. У меня на Украине случай был: заряжающий пропал, а я по молодой дурости сразу его в дезертиры записал. Тихий он был. Кожухов фамилия. Нашли его потом в заброшенном сарае аж на пятый день, вот как вы своего. Убитым. Страх сказать — какого. Оказалось, что выкрали его, даже через фронт не повели, а на месте все решили выбить. Не знаю, что он им сказал, а что нет, только я так думаю, что ничего, потому что смерть у него лютой была. Жгли, резали, зубы выбили и все такое, что я, как вспомню — есть не могу неделю, хоть на войне всякого повидал, и зарекся я с той поры о бойцах своих за глаза плохо думать. Поумнел.
Лейтенант нахлобучил на голову шлем.
Фомин шел рядом с танкистом и молчал. Вспомнил, как вчера ехали освобождать лагерь и рядом в кабине сидел Сережка, член комсомольского бюро батальона, человек, которому до всего было дело, храбрый и честный хлопец, а убили его исподтишка, кто-то прикинувшийся своим. Из-за этой нелепости смерть Ряднова казалась еще горше для старшины.
Только на войне долго горевать не дают, и уже через полчаса смерть Сергея Ряднова отошла, отодвинулась в сторону, потому что на батальон Пинского посыпались бомбы «юнкерсов», выполнявших приказ рассвирепевшего Геринга об уничтожении «русского танкового корпуса», захватившего Беднарский аэродром. Рейхсмаршалу побоялись доложить, что в районе аэродрома разведкой обнаружено всего двадцать семь Т-34 и СУ-76. Это был батальон Пинского, и все, что было предназначено мифическому «корпусу», эскадры люфтваффе высыпали на него.
Фатальный для предшественников Розе «хорьх» для него самого оказался хорошим предзнаменованием — диверсионная группа, возглавляемая самим обер-лейтенантом, дважды за последние сутки счастливо уходила от русских танков.
Первый раз это было в Хелмском лагере, куда он прибыл для ликвидации пленных, которые по замыслу операции должны были уничтожаться поголовно, до последнего, людьми в русской военной форме.
С лагерем ничего не получилось. Дубина-гауптштурмфюрер, комендант лагеря, вместо того чтоб безоговорочно выполнять приказ, уставился на русскую форму Розе и потребовал разъяснений. Бумага из ведомства гауляйтера Берлина и министерства пропаганды даже усилила подозрения эсэсмана, и он запросил Познань. Там, ввиду особой секретности операции, возглавляемой Розе, ничего не знали, но упоминание о бумаге Геббельса вызвало уважение и гауптману СС приказали прибыть вместе с задержанными у территории лагеря людьми.
Напрасно обер-лейтенант горячился, доказывал, что каждая минута промедления грозит непоправимыми последствиями и советские танки вот-вот могут появиться здесь. «Это паника. У танков не бывает крыльев. Пославшее вас лицо сегодня, выступая по радио, объявило, что идут бои за Варшаву. Другие сведения не поступали».
Комендант не лгал. О прорыве танковых армий русских к Варте не оповещались даже управления СС, находившиеся вне полосы прорыва. Это было следствием параллелизма подчиненности военных, гражданских и партийных институтов рейха, где даже соединения гитлерюгенда имели свою связь и степень подчиненности, исходящую из Берлина.
Гауптштурмфюрер выполнил приказ и доставил Розе с его людьми в Познань, но не в управление СС, а к военному коменданту, генералу полиции Маттерну. Тот созвонился с Берлином, и там подтвердили полномочия обер-лейтенанта и его слова о близости ударного кулака противника к Познани.
— Если надо расстрелять, то расстреляем, — сказал Маттерн и лично отдал приказание провести акцию в самые короткие сроки, послав в помощь охране лагеря взвод эсэсовцев в Хелмно. Это был тот самый взвод, который уничтожили десантники Фомина, а приказание об уничтожении лагеря было последним приказанием генерала Маттерна на посту коменданта Познани.
Едва генерал положил трубку, как вбежал адъютант и, не обращая внимание на Розе в советской форме, доложил о том, что прибыл оберст Коннель, говорит, что он генерал и прибыл из Берлина, требует коменданта.
Маттерн хохотнул.
— День начинается ряжеными. Обер-лейтенант в форме русского капитана, потом оберст, о котором говорят, что он генерал, и всем нужен старый Маттерн.
Он еще не успел закончить шутку и не погасил снисходительную улыбку, как в кабинет вошел оберст Коннель, прошел к столу генерала и молча положил пакет. Генерал сорвал печати, прочитал текст и встал с места.
— Прикажете сдать дела?
— Нет. Вы назначены моим заместителем. Тыл, внутренний порядок в крепости, полицейские меры и городские гражданские власти вместе с фольксштурмом остаются в вашем ведении. Всем остальным займусь я. А это что такое? — Вновь прибывший только заметил Розе. — Пленный?
Маттерн в нескольких словах пояснил ситуацию.
Коннель отнесся к Розе не так благодушно, как его предшественник.
