Бой был в самом разгаре, когда на посадку зашла пара вернувшихся с задания «мессеров». Они садились с малым интервалом и рядом — ширина полосы позволяла, и потом на месте стремительных машин вспыхнуло два облачка бризантных разрывов всего с трехсекундным интервалом, и «мессеров» не стало — это самоходка использовала эффект «утиной засады». Оружие, раз наведенное в цель, при совпадении траектории движения цели и снаряда бьет без промаха, а САУ стояла в самом конце полосы, и то, что для остальных виделось сбоку как стремительно летящие машины, для нее было практически неподвижно, как мишень в учебном тире. Промазать было невозможно, и артиллеристы показали это наглядно.
На рулежной дорожке танк подмял под гусеницы стабилизатор бомбардировщика, словно хвост был бумажный. «Дорнье» переломился, и его передняя половина, ревя моторами, пропрыгала впереди танка метров сто и потом начала кувыркаться и загорелась, и никто из нее не выпрыгнул.
На аэродроме оставалось еще около двух сотен машин, и что с ними делать, Пинский не знал. По рации запросил бригаду. Там доложили выше, но в штабе корпуса было не до самолетов, потому что с севера, из Померании, на остановившиеся передовые части корпуса обрушился удар полевой мотодивизии СС, и если бы он удался атакующим, то корпус наверняка бы отрезали от тылов. Штаб корпуса в свете сложившейся обстановки пожурил бригаду: «Без нянек не можете! Действовать в объеме общего для всех боевого приказа, максимально прилагая разумную инициативу». Начштаба бригады при передаче корпусного приказа Пинскому порицательную часть опустил, а насчет инициативы изложил как умел: «Давай, Матвей, своди их до нуля, а мы в сводке захваченные на уничтоженные переправим! Бумага терпит».
Командирская машина подкатила к десантникам Фомина, и майор, высунувшись из башни, крикнул: «Рви самолеты, старшина! Все! До винтика!» И танк майора пошел крушить самолеты на открытых стоянках.
Десантники жгли машины в ангарах, капонирах, поджигая наскоро сделанными факелами все, что могло гореть: ветошь, пневматику колес, чехлы машин, и скоро весь аэродром затянуло черной густой гарью. Где-то наверху кружили самолеты, но никто не знал и не мог видеть, чьи они: то ли вернувшиеся немецкие, то ли наши. Самолеты покружились, прошли на бреющем и ушли. Ни немецким, ни нашим в этом пекле и копоти нечего было делать.
С аэродромом было все закончено, и надо было уходить, когда Фомин, пересчитывая своих, обнаружил, что нет Ряднова. Стали искать. Прошли везде, с самого начала, но не нашли ни в домах летчиков, ни у одного из капониров, которые потом поджигали. Кто-то вспомнил, что видел, как Ряднов показывал на квадрат из колючей проволоки и вроде бы сам тоже пошел туда.
Ничего не оставалось, как проверить этот пустой квадрат, обнесенный колючей проволокой, и когда проверили, то там и нашли Ряднова. Там оказалось подземное убежище, похожее на казарму, с койками в два яруса, и все стены бункера были увешаны таким, что совершенно невозможно было себе представить в глубоком фашистском тылу. Первым, что бросалось в глаза при входе, был плакат с текстом воинской присяги РККА, и рядом с ним, в одинаковых карманчиках из бумаги — совсем как в любом нашем запасном полку! — по стене были растыканы наши армейские брошюры вплоть до самых последних, висели плакатики по правилам несения гарнизонной и караульной службы, и на самом верху стены была увековечена непреложная армейская присказка: «Хорош в строю — силен в бою!»
Среди всего этого в самом углу, у питьевого бачка, в расстегнутом грязном полушубке лежал Сережка Ряднов. Мертвый. Карманы гимнастерки вывернуты, а под левой лопаткой торчала деревянная ручка финки — нашей солдатской финки, точно такой же, как висела на поясе у Фомина и остальных десантников.
Обыскали все вокруг, но никого, кроме мертвых немцев, не нашли. И только на дальнем бугорке, по дороге, ведущей к Познани, уходил мотоцикл с коляской. По прямой до него было метров семьсот.
Самоходчики не пожалели снаряда и успели дать один выстрел, да Кремнев из своей симоновской «пищали», как на кабаньей охоте, с упора послал пулевой дуплет. Мотоцикл скрылся за поворотом, и старшина сплюнул и выругался:
— Ушли. Упустили! Найти бы гада!
Потом вылез наводчик самоходки и недоуменно сказал:
— Понимаешь, старшина, кажись, в своих стрелял. В прицеле и телогрейки, и шапки — все наше.
— Они. Их мы упустили, — сказал старшина своим и только потом, показав на тело Сережки Ряднова, пояснил не знавшему ничего наводчику. — Ты вон в тот блиндаж сунься. Там тоже все наше, а Серегу там прикончили.
Дело было важное, и о находке доложили Пинскому. Тот сходил, осмотрел и запретил подрывать или поджигать блиндаж, сказав, что дело темное, не его ума, и что заниматься сейчас им некогда, но в СМЕРШ он сообщит.
Ряднова похоронили у развилки дорог, где стоял весь батальон, и лейтенант-танкист у свежей братской могилы — из десантников Пинского тоже потеряли двоих — ни с того ни с сего признался Фомину:
