Борясь с тяжестью копыта, Рей нырнула вниз, лицом к крупу коня. Она положила огромное копыто на бедро и сравнила тёплую железную подкову с формой копыта лошади. Та была почти нужного размера; пока Рей возилась с изделием, её солёный пот капал на копыто.
Когда подкова была прибита, Рей выпрямилась и благодарно похлопала зверя по боку. Её не пнули, не затоптали и не укусили. Лошадь заржала и топнула копытом; девушка поспешно отдёрнула руку, как будто обжёгшись.
Бен усмехнулся. В уголках его глаз появились лукавые морщинки.
— Раз уж ты такая храбрая, поехали со мной.
***
Никто не трудился в полях, простирающихся на многие мили вокруг обнесённого стеной города. День Святого Криспина был священным днём; даже самые бедные из бедных слушали мессу и вытягивали шеи, чтобы увидеть парад пышности на улицах.
Бен позволил рассёдланной лошади пастись в роще среди деревьев.
— Это день отдыха. — Барон потащил Рей вниз, в мягкую траву. — Отдохни со мной.
Они лежали вместе в прохладной влажной траве. Его камзол стал чёрным, а её платье запятналось пеплом и сажей. Рей ничуть не заботила спина, окрасившаяся в зелёный цвет. Маз и кузнец прекрасно знали, что Рей ложится под барона, и она скорее ляжет в поле, чем на шаткой кровати. В полях никто, кроме лошадей и коров, не слышал её стонов и криков.
Бен закинул руку за голову, задумчиво разглядывая свою дорогую одежду и бледную, словно у пастуха, кожу. Рей прижалась к его тёплому боку и коснулся его лица, на мгновение представив, что он и есть пастух. Возможно, они были влюблены — по-настоящему влюблены, а не просто увлеклись друг другом, как в детстве.
Нос барона был странным и большим, с угла обзора Рей он врезался в голубое небо, разделяя его пополам. Она проследила за ним, и щёки барона налились краской. В детстве он всегда стеснялся своего огромного носа и нелепо выступающих ушей.
Бен целомудренно целовал её пальцы, а потом один за другим втянул их в рот. Его слюна была тёплой, горячий язык ловко обежал мозоли. Если он и возражал против них — что Рей не леди и даже не может ей притвориться — то ничего не сказал. Барон с легкостью разорвал её лиф, не став возиться со шнурками. Они делали это, казалось, сто раз — никогда, однако, так.
Бен перевернул Рей на живот и засунул руки под её бёдра, приподнимая их и прижимаясь пахом к спине. Даже сквозь юбки и пальто она чувствовала, как его член скользит между её бёдер. Её лицо пылало.
— Мы не можем…
— Вот как это делают лошади и коровы. — Бен увлечённо задирал её юбки, откинувшись на корточки. Она могла уползти или перевернуться, но не стала, задрожав, когда прохладный воздух коснулся её обнажённой кожи. — А почему бы и нет, здесь, в полях?
Рей отрицательно покачала головой, прислушиваясь к скрипу его кожаных шнурков. Его член скользнул между её бёдер, цепляясь за нежные складки кожи. Его колени надёжно утвердились между её ногами, раздвигая их ещё больше. Когда её бедра раскрылись, глаза девушки наполнились слезами унижения. Её немое возражение было оправдано; это не было возражением против боли. Это было возражение против позиции, в которую он её поставил. Эта поза — терго — была категорически запрещена.
— Церковь…
— Церковь говорит, что женщина должна подчиняться мужу. Ты не подчинишься мне в этом? — Голос Бена звучал хрипло, а не нагло; Рей поняла, что он был так же потрясён своей греховностью, как и она.
— Ты мне не муж! — Рей вонзила ногти в грязь, когда его тело деликатно вонзилось в её. Она знала, что он никогда этого раньше не делал. Он не знал, как это сделать. Его руки сжали складки её платья, и барон начал двигаться в ней, притягивая её хрупкое тело назад и вперёд за юбки.
Бен не был её мужем, но нельзя было отрицать, что он знал её тело так же хорошо, как муж, даже лучше. Муж оттрахает её из чувства долга; Бен трахал её, потому что ему нравились её порядочность, её неугомонность, её непослушные волосы, её острый язык. Он трахал её и занимался с ней любовью по очереди, но это никогда не было из чувства долга. Во всяком случае, несмотря на чувство долга.
Одна из тяжёлых рук барона опустилась на затылок Рей, прижимая её щёку к земле. Трава щекотала девушке нос и щёки. Пахло очень свежо — не как мыло, но как земля, дождь и цветущие поля. От Йорка воняло грязью и потом; Рей скучала по запаху полей. Даже секс не казался греховным или грязным в полях.
Его член приносил с собой тяжесть в её живот каждый раз, когда он вбивался внутрь. Ровный шлепок его бёдер по ягодицам заставил Рей покраснеть, и она была рада, что её лицо прижато к траве. Когда её рот раскрылся и округлился в безмолвном вздохе, она попробовала траву на вкус.
