Смерть Златоуста и разгром его школы явились трагичным событием для церкви. После Златоуста таких активных борцов за чистоту имущественного богословия церковь больше не выдвигает. Да и сама тематика постепенно сходит на нет – на первый план выходят догматические споры: сначала триадологические, потом христологические. Этот переломный момент в имущественной этике – церковь фактически меняет парадигму с общинной на собственническую. Меняет постепенно, полегоньку, но вполне определенно. Как же так получилось, что церковь, понявшая божественность Христа и вполне воспринявшая его подвиг по спасению человечества, церковь, увидевшая тайну Пресвятой Троицы и преклонившаяся перед ней, в имущественном вопросе уклонилась от Христовых заповедей и склонилась к необходимости собственнических отношений между христианами? Тут необходимо более тщательное рассмотрение. Думается, что дело в двух основных причинах.
1) Падшесть человеческая. Церковь, ставшая господствующей, все более и более убеждается, что переломить собственнические устремления ромеев не удается. И церковь в конце-концов отказывается от воплощения в жизни Византии евангельского социального идеала. Интересную трактовку этому переломному моменту дает наш известный философ Г. П. Федотов. Утверждая, что Церковь несет в себе «социальный догмат», т. е. заповедь о том, как жить христианам на земле, и понимая также, что этот догмат включает общинную жизнь с общей собственностью, философ тем не менее всю ситуацию оправдывает: «С прекращением гонений перед христианской церковью открывались два пути: или остаться небольшой общиной чистых, ожидающих исполнения обетования Христова и его возвращения для суда над миром, предоставив этот мир своей неизбежной гибели, – или идти в мир, чтобы учить и спасать его, чтобы привить ему, что возможно из недосягаемого христианского идеала, неизбежно снижая этот идеал до уровня мира. Церковь пошла вторым путем – путем любви и снисхождения. Сектанты до сих пор не могут простить ей этого. Но в ригоризме чистоты есть много жестокости – равнодушия к гибели других людей» [1:63]. Поэтому, по мнению Федотова, «поставив своей задачей христианизацию греко-римского мира, церковь должна была принять сложившийся в нем социальный, как и политический строй. Переменить его было не в ее власти» [1:63]. Только тогда получается, что первыми злостными «сектантами» были апостолы Христовы, с огромным упорством взявшиеся реализовать «социальный догмат». И надо ясно понимать, что в результате такой «любви и снисхождения» церковь потеряла свою «первую любовь» (Лев Тихомиров) – свой социальный идеал.
Да, безусловно, падшесть людская велика, и в первую очередь она проявляется по отношению к антитезе «мое и твое». Мы уже видели, насколько был ошеломлен и опечален Златоуст, описывая неистовство людей в их стремлении к собственности. Он даже прямо с амвона призывал своих прихожан одуматься и последовать примеру Иерусалимской общины: «Но если бы мы сделали опыт, тогда отважились бы на это дело. И какая была бы благодать! Если тогда, когда не было верных, кроме лишь трех и пяти тысяч, когда все по всей вселенной были врагами веры, когда ниоткуда не ожидали утешения, они столь смело приступили к этому делу, то не тем ли более это возможно теперь, когда, по благодати Божией, везде во вселенной пребывают верные? И остался ли бы тогда кто язычником? Я, по крайней мере, думаю, никто: таким образом мы всех склонили бы и привлекли бы к себе. Впрочем, если пойдем этим путем, то уповаю на Бога, будет и это. Только послушайтесь меня, и устроим дело таким порядком; и если Бог продлит жизнь, то, я уверен, мы скоро будем вести такой образ жизни» [IX:114]. Однако его призыв остается втуне – никто из прихожан на него не откликнулся. Но смысл христианства – в избавлении от падшести. Причем, это нужно сделать здесь на земле – тогда только и можно рассчитывать на Царство Небесное. И Господь, призывая в Царство, предполагает и очищение души, в том числе – и в имущественной этике. Поэтому, несмотря на людскую падшесть, Христос призывает перейти из жизни в условиях собственности к жизни в общине. Повторяем – это главная социальная заповедь Господня. Однако, тогдашние пастыри решают по-другому: чтобы не потерять паству, они, увы, меняют свою позицию.
В дополнение к этому симфония с собственническим государством заставляет церковь поменять позицию. Драма состояла в том, что это было уже сложившееся Римское государство, причем именно государство привлекло церковь для своей поддержки. Тут христиане, к сожалению, не восприняли рекомендации Христа, озвученные в притче о молодом вине и старых мехах. Но создать новое государство, как и новое общество христианству не удалось, так что пришлось к ним приспосабливаться, пытаясь их как-то облагородить. Отчасти это удалось, но только отчасти. По сути дела, церковь новое христианское общество в большом масштабе создать не сумела. В конце концов это и явилось глубинной причиной падения Византии.