Ноги постепенно возобновили работоспособность. Стоять на месте, ожидая неизвестно чего, было невыносимо, и я побрел вдоль берега. Я прошлепал метров сорок, прежде чем нашел Пугика. Мой друг лежал у самой кромки воды, я узнал его сразу, хоть было темно. Его руки и ноги были нелепо вывернуты, кожа казалась белее алебастра. Естественно, он был мертв. Собрав мужество, я склонился над телом, изувеченным падением и рекой, которая тоже потрудилась, пока волокла его вниз по течению. Зрелище было невыносимым. Я отвернулся, отступив несколько шагов.
Оставлять его здесь никак не годилось, но я не мог заставить себя даже притронуться к нему. Стыдно сказать, но в какой-то момент я вообще перестал думать о нем, поскольку мог беспокоиться исключительно о себе. Для него все было кончено, для меня, как выяснилось, нет. Я не знал, можно ли увидеть мертвеца в Чистилище, наверное, все же нельзя. Тела остаются в земле, которой их предают, это души, как говорят, бессмертны. Следовательно, я находился на бренной земле, точнее, под ней, и пока не утратил шанса выбраться на поверхность.
Пообещав себе вернуться за Игорем, я двинулся дальше.
Наверное, я брел не меньше часа, прежде чем немного развиднелось. Или просто глаза постепенно адаптировались к темноте, и я наловчился вполне сносно ориентироваться во мраке. Другого объяснения у меня на тот момент не возникло. Мне ни разу не довелось пользоваться армейским прибором ночного видения, теперь же необходимость в нем отпала, я приобрел поистине кошачье зрение. Это было противоестественно, но происходило на самом деле, хотелось мне того, или нет. Я решил не заморачиваться на сей счет. Разум и без того балансировал буквально на грани, было глупо подталкивать его в пропасть.
Чуть позже стало еще светлее, причем, удивительные метаморфозы, случившиеся со зрением, были тут уже точно ни при чем, поскольку подземная река привела меня в грандиозный грот. Задрав голову с риском вывернуть шею, я не сумел разглядеть сводов. Свет, похоже, солнечный, но рассеянный, многократно отраженный, проникал откуда-то сверху. Стены, чудовищной высоты, образовывали усеченный конус, словно несколько египетских пирамид обступили меня, склонились надо мной. Или, напротив, пирамида была одна, полая изнутри, и я, стоя в самом центре ее основания, безуспешно пытался увидеть крохотный лючок наверху. Сколько весили массивные блоки, уложенные в стены? Сотню тысяч тонн? Миллион? Десять миллионов? Накатила клаустрофобия, какой я не испытывал никогда прежде (впрочем, неудивительно, ведь ничего похожего со мной ни разу в жизни не случалось). Приступ заставил колени подогнуться, я присел на корточки, судорожно сжимая виски. К счастью, отвратительное ощущение похороненного заживо, как в жутковатом одноименном фильме, вскоре прошло. Утерев холодный пот, щипавший глаза, я снова попробовал осмотреть исполинское помещение, на которое набрел, и сообразил: аналогия с пирамидами появилась не на ровном месте. Гладкие, тщательно отполированные глыбы титанической кладки усеивали какие-то надписи, похожие то ли на древнеегипетские иероглифы, то ли на скандинавские руны. Я не лингвист, не археолог и не историк, мне было сложно судить. Много выше, метрах в десяти-пятнадцати от пола виднелись мастерски выполненные барельефы, изображавшие воинов в доспехах, гораздо больше напоминавших скафандры астронавтов. По крайней мере, у меня возникла именно такая ассоциация. Воины сражались с существами, напоминавшими помесь динозавров с крокодилами, посылая в них лучи из оружия, смахивающего на бластеры.
Зрелище так заворожило меня, что я совершенно забыл об осторожности, бредя вдоль берега. Немудрено, что, в конце концов, споткнулся. Опустив голову, обнаружил нечто вроде бесформенного окаменевшего мешка светло-серого цвета. Такие порой оставляют после себя строители, как правило, со всевозможным мусором или слипшимся, натянувшим влаги цементом. Я попытался пошевелить его ногой, он был тяжелым и твердым, как валун. Тогда я пригнулся, опершись о колени ладонями. Все-таки, еще ощущал слабость, немного кружилась голова.
При ближайшем рассмотрении выяснилось, что загадочный предмет все же имеет определенные контуры. Когда же до меня, наконец, дошло, что представляет из себя находка, я отшатнулся в ужасе.
