У станции метро остановились. Витя торопился домой. Бабушка волнуется.
От метро Николай Сергеевич с Мишей прошли к прудам. Вокруг прудов сидели рыбаки, вытаскивали изредка золотистых пузатых карасиков. Миша подсел к пареньку из их дома. Вместе стали следить за поплавками на синей вечерней воде. А Николай Сергеевич нашел свободное место на скамейке… Надо было подумать, разобраться во всем происшедшем за эти дни, часы, минуты.
Что-то менялось и в сознании и в реальной жизни. Утром еще думалось не так, как сейчас. Мало было желания привыкнуть к Вите и чтобы Витя, привык к ним. Сейчас это было не главным. Верх брало другое. Витя был частицей его самого. Но не теперешнего Николая Сергеевича, а совсем другого Костромичева… Теперь из той его жизни их было четверо — сам он, Витя и еще Володя… и Нина Степановна. К каждому у Николая Сергеевича были разные отношения. Но всех их связывала та жизнь, обстоятельства особые.
За этими мыслями назойливо входили в голову мысли о сверстниках Володи и Вити, кто должен был родиться, учиться, работать и жить сегодня. Но они не родились и не живут… И все же они где-то есть, не верилось (не мог он до конца поверить), что их нет…
Это ожидание их появления всегда будет у тех, кто помнил погибших. Бойцы на фронте знали, что выжившие останутся в вечном долгу перед погибшими. Но никто не знал, какая самому выпадет доля…
Николаю Сергеевичу выпало быть в долгу. А в чем этот его долг должен выражаться?.. Об этом он спрашивал себя и раньше. Считал, что должен выражаться в конкретном деле. И теперь приходил к мысли, что этого мало. И даже не это нужно. Нужно, чтобы чувство долга слилось с духовной сутью человека, стало его характером. Чтобы долг выживших перед погибшими вошел в совесть, составил нравственную основу нового человека, передался потомкам… Возрастала ответственность и тяжесть исполнения этого долга…
Сейчас все в его отношениях к Вите можно свести к видимому, внешнему — к какой-то материальной заботе. Это легче, совсем даже легко. Но за такой заботой может укрыться главное. То, чего невысказанно требуют от выживших погибшие, — не забывать того высокого, что вело тебя на смерть ради ныне живущих… Это высокое порой гнетет святостью своих как бы нареченных обязанностей. Но в то же время делает и счастливым… В живой и сложной жизни выживших властвуют противоречия между памятью о той поре и теперешней повседневностью, вроде бы уравновешивающей все. Такие противоречия нелегко преодолеваются. Тот, кто сам всего не пережил, не может мыслью постичь то, что привелось тебе изведать…
Витя приходил еще дважды. Потом целую неделю не звонил и не показывался. Перед выходным днем пришел к институту. Стоял в сторонке, дожидался.
Николай Сергеевич, увидев его, неожиданно заволновался, заторопился к нему.
— Виктор, здравствуй!.. — окликнул издали. — Что же ты?.. Не звонишь, не заходишь?
Витя пожал плечами, ответил, что у Саши Золина на даче был.
— Я так и подумал, — обрадовался такому ответу сына Николай Сергеевич. И все же упрекнул: — Мог бы и предупредить…
Пошли по набережной Невы. К отцу Витя не захотел ехать. Отговаривался и уклонялся от объяснений:
— Потом приду… Не сегодня…
Что-то затаилось в парне и, похоже, задевало самолюбие. Николай Сергеевич смутно догадывался, что причина тут в Нине. У нее возникало глухое сопротивление присутствию Вити. Появлялась непокорность, желание во всем поступить наоборот. Это проглядывалось в мелочах — в возражении матери, в насмешках над Мишей. Она умышленно обходила отца, не хотела обращаться к нему. И все это направлялось против Вити. Не открыто, а исподтишка. Вроде бы она даже жертвовала чем-то ради Вити. И отца уступает ему.
Но Нина как раз и не хотела ничего уступать. А уступать надо было, раз появился у нее, кроме Миши, еще и старший брат. Она не выказывала своей неприязни к Вите. Да и не было у нее никакой неприязни. Но что-то вызывало ревность, когда Витя приближался к отцу. Таилась обида и за мать.
Это все происходило во внутреннем мире их обоих — и Нины, и Вити. Зародилось в самую первую встречу. Теперь накапливалось. Примирение, которое внесли было фронтовые письма, постепенно ослабло, как только Нина почувствовала, что Витя отнимает от нее частицу отцова внимания.
Отношение Миши к Вите Нину тоже задевало. Она видела в брате чуть ли не маленького предателя.
Как-то Витя долго разговаривал с Мишей. А когда засобирался уходить, Миша пристал к нему, чтобы он взял его на дачу к Саше Золину. Витя ответил:
— Папу надо спросить.
Нина глянула на Витю, как на самозванца. Посмотрела насмешливо, долгим взглядом: «Какого папу тебе?..»
Витя покраснел, смутился. А Нина осталась довольна.
На второй день Николай Сергеевич услышал отрывок разговора дочери с матерью. Он задремал, отдыхая на диване. Дверь в комнату Ольга прикрыла, но ее открыл кот, и голоса в кухне заставили Николая Сергеевича очнуться.
— Отец благороден и добр, — говорила мать дочери.
— Но ты же, мама, больно переживаешь такую доброту, — настаивала на чем-то своем Нина.
