— Да, Блэк. Пока тебя не было, я думала…
— И что надумала, Шерлок Холмс?
Сара сверкнула глазами, осуждая за неуместное, по ее мнению, ехидство, но произнесла ровно:
— На кой черт человеку бессмысленный поступок? Зачем лгать, если за тобой нет вины?
— И ты пришла к выводу, что раз есть вранье — значит есть и вина?
— А ты не согласен?
Я вздохнул, сел на камень и поманил к себе Сару. Она, чуть помедлив, устроилась рядом. Прислонилась спиной к моему плечу и сказала, глядя вдаль:
— К этому человеку сходится множество нитей. Я замечала это и раньше. Все ключевые моменты, важные для понимания… и в каждом из них — он, этот герой с безупречной, по твоим словам, репутацией. И сегодня снова… — она махнула рукой в сторону своих записей и с досадой в голосе добавила: — Но все это бессмысленно, если нет мотива. Если только… Дьявол! Ну, конечно!
Сара подскочила с камня, будто он внезапно раскалился, схватила внушительную пачку листков, лежащих у нее под ногами и начала так судорожно перебирать их, что-то бормоча себе под нос, что я невольно подался вперед от любопытства.
— Вот! Вот оно, Блэк. Господи, как мы сразу-то не доперли? А ты-то… ты-то должен был в первую очередь…
— Что? Что я должен был? — от ее разговора загадками я начал выходить из себя.
— Да вот же! — она трясла смятым листком с нечитаемыми каракулями. — Грюм твой вовсе не Грюм. Проклятье, Блэк! Да ты же сам это проделывал не раз и не два. Выпил стаканчик и бац — другое лицо. Я… Черт! Я даже уже удивляться перестала. А тут…
— Ты имеешь в виду оборотное зелье?
— Да. Поэтому он и убил птицу. Она не отдавала ему письмо, а девочке наврал, потому что испугался, что она кому-то разболтает. Я сама так миллион раз поступала: если не хочешь, чтобы трепались, начни об этом разговор сам — любая ложь за правду сойдет.
— Это очень серьезное обвинение, Сара.
— Знаю, — она немного понизила голос, но говорила по-прежнему с жаром, — но ты только погляди, как все сходится. На карте твоей волшебной его нет, ученая птичка его не признает, поступки совершает нехарактерные — ты сам пару раз об этом обмолвился.
— Но тогда кто он?
— А ты не догадался? Крауч, конечно. Не зря же он так взволновался, когда твой Гарри про карту ему разболтал, стал выпытывать, не заметил ли парень чего… Поэтому он и на людях не появляется, сказавшись больным. И Алана он убил… наверно, тот узнал что-то такое… А потом тебя в деревне подкараулил, вспомни, ты ведь говорил, что он там был. Он наверняка знал про твою собачью маскировку, раз снюхался с тем доносчиком, которого ты в прошлом году ловил. Одного не пойму, зачем он в школу перебрался? А сделал он это не так давно, скорее всего, после того как убили Гринвуда. Возможно, именно это его и сподвигло. И все равно не ясно… Разве дела делать с высокого поста не безопаснее?
Последние фразы Сара произносила уже явно не для меня. Она опять рассуждала вслух. Снова плюхнулась на камень, лихорадочно перебирая листки и листая блокнот. Я взял ее за плечи.
— Стой, Сара, стой, — впервые видел ее такой необузданной, когда речь шла о деле. Сам же я, словно по контрасту, был спокоен, даже поражался этому. Хотя все объяснимо. Для меня эта новая версия подруги было сущей дикостью. Ведь для того, чтобы скрываться под личиной Грюма, нужно его самого… убить. Другого варианта я не видел. А убить Аластора Грюма, это, знаете ли, не всякому по зубам.
— Да как ты не…
— Я слышу тебя, Сара, — сказал я твердо, по-прежнему сдавливая руками ее плечи. — А сейчас помолчи. Дай подумать.
Она скинула мои руки, сердито встряхнувшись.
— Хорошо, — голос заледенел, губы поджались, — думай. Только не очень долго. Если я права, то ты своим письмом этому человеку только усугубил ситуацию. И теперь твой мальчик в опасности. Полагаю, тебе это известно не хуже меня.
Мое появление в кабинете директора Хогвартса этот самый директор, а по совместительству уважаемый глава Визенгамота и прочая и прочая, воспринял на удивление спокойно. Хотя что ему беспокоиться? На моей памяти, разрушить дамблдоровскую невозмутимость могло лишь что-то действительно выдающееся. Куда уж мне-то.
Решение явиться к Дамблдору далось мне долгой борьбой разума с эмоциями, но я — к добру ли, к худу ли — принял его и теперь отступать было поздно. Когда я возник в пламени директорского камина, хозяин кабинета восседал в своем неизменном кресле и только слегка приподнял брови, выражая умеренное удивление.
— Прошу прощения за поздний визит, — выдал я отрепетированную фразу и, даже не пытаясь отряхнуться от пепла, ступил на ковер у камина.
— Не стоит извиняться, Сириус, — ответил Дамблдор, делая приглашающий жест рукой. — Проходи. Полагаю, ты хочешь сообщить нечто важное, раз пренебрег менее радикальными способами связаться со мной?
М-да. Все-таки на поприще словесных дуэлей я Дамблдору проиграю в любом случае.
Я уселся на жесткий стул, который он наколдовал мне, вестимо, в назидание, чтобы впредь не своевольничал, и вдруг понял, что не знаю, с чего начать. Ну, не с обвинений же в самом деле?
