— Хорошо, — он слабо улыбнулся. — Буду идти на голос.
Ждать пришлось довольно долго. Даже удивительно. Прежде все гаррины припадки приходили нежданно и пугали, а теперь, когда мы оба уже смирились с ними и готовы были действовать — нездоровье будто… ну, затаилось, что ли. В который раз убедился, что ожидание кошмара, особенно неизбежного, стократ страшнее самого кошмара.
Это случилось глубокой ночью. Гарри уже привычным образом впал в оцепенение, я ждал судорог, но их не было. Неужели ему удалось? Я было начал робко радоваться, как вдруг глаза Гарри открылись, но не так, как обычно во время приступов. Они распахнулись, как глаза просыпающегося после долгого сна человека. Гарри оглядел обстановку, сел. Потом повернулся в мою сторону. В палате было довольно темно и поэтому глаза казались очень темными, почти черными. И взгляд… То ли игра теней, то ли мое воспаленное воображение сделали его каким-то чужим. Он улыбнулся, но не так, как выходило у истощенного Гарри последнее время, а широко, по-детски. И начал смеяться. Казалось бы, все было естественно, даже хорошо. Я уже подумал, что целитель прав…
Рука Гарри потянулась к тумбочке, он нащупал очки. Надел их. Потом взял в руки волшебную палочку. Повертел в руках, будто видел этот предмет впервые, не переставая при этом улыбаться.
— Гарри? — мой голос прозвучал в тишине, как воронье карканье посреди кладбища. Он вздрогнул, дернулся. Рука с палочкой задрожала, напрягаясь, словно невидимый груз тянул ее вниз, а Гарри пытался удержать навесу.
И тут мне стало страшно. Страшно от искаженного гримасой лица, которое не могло быть гарриным. Не могло!
— In the town where I was born…
Я заорал это, нещадно фальшивя.
… lived a man who sailed to sea…
Слова маггловской песни было первое, что пришло мне на ум.
…and he told us of his life…
Мне она не нравилась, более того, я не понимал, о чем она.
…in the land of submarines…
Но я продолжал кричать, уже не заботясь о последствиях.
А Гарри боролся. Я видел, как судорога то скручивала его лицо, руки и плечи, то отпускала, как он хрипел и задыхался. Все внутри у меня истекало жалостью к нему, я едва удерживался, чтобы не кинуться к Гарри, схватить, избавить от боли, вытащить за руку из этого кошмара. Сдвинуться с места мне не давала только иррациональная убежденность, что Гарри справится. Он слышит меня, слышит и… идет на мой голос, распевающий дурацкую песню.
— …yellow submarine, yellow submarine, — я уже почти охрип.
— Ты плохо поешь, Сириус, — у Гарри был такой тихий голос, что я едва расслышал слова.
— Прости меня, — в бессилии я опустился на пол возле его кровати, прислонившись к ней спиной. Потом развернулся и положил подбородок на край. Как пес.
— Никогда больше не стану в чем-то переубеждать тебя, Гарри.
Крестник посмотрел на меня как-то по-взрослому сочувственно, прикрыл глаза и откинулся на подушку.
— Я едва успел, — помолчал, а потом спросил немного озадаченно: — И почему вдруг «Yellow submarine»?
После этого случая я твердо вознамерился прижать к стене Дамблдора. Удалось мне это только через неделю. Он сам пригласил меня на разговор. Я попытался было пересказать, что произошло в ту ночь в клинике, но, оказалось, директор все уже знал. Откуда, интересно?
Тогда я задал ключевой вопрос. Дамблдор пообещал ответить…
— … но прежде, Сириус, я прошу выслушать меня очень внимательно, — сказал он своим новым голосом «умирающего феникса».
«Только недолго, профессор!» — мысленно прокомментировал я, уже не строя иллюзий, что он меня
— Все более, чем серьезно, Сириус. То, что ты сейчас услышишь, имеет непосредственное отношение к состоянию Гарри. Хотя, не скрою, мне придется начать издалека.
И вот я уже битый час сидел в кабинете директора и слушал его, теряясь в повествовании. В который раз убеждался, что такие люди как Дамблдор, как Фламель, Гриндевальд да и Волдеморт тоже, существуют в каком-то ином измерении, отличном от нашего. Как там говорила Сара: «принцессы не какают»? Грубовато, но весьма точно. Такое впечатление, что этим людям не свойственны простые человеческие слабости и заботы. Их сфера — высшие материи, которые простым смертным не доступны.
Профессор же тем временем углубился в тонкости магической практики. Бог мой! Бессмертие, могущество, дробление души… Для меня это было далеко за пределами понимания. И ведь весь ужас в том, что сейчас это касалось нас — Гарри и меня. Иначе стал бы великий Альбус Дамблдор тут так распинаться? А я то, дурак великовозрастный, думал, что уберег крестника от опасности, когда закончилась эта авантюра с лже-Грюмом.
— Простите профессор, вам, наверно, покажется, что вы зря терпели меня в Хогвартсе в течение семи лет, если я скажу, что понятия не имею обо всем этом. И уж тем более не могу связать ваш рассказ с тем, что делается с Гарри.
