Дальше оправдания Фаджа и льстивое поддакивание корреспондента я читать не стал. Информация и так исчерпывающая.
Ну что ж, здравствуйте, дорогие друзья дементоры! Давно не виделись. То, что «Пророк» писал только о патрулировании школы меня вовсе не обманывало. Кто же остановит дементоров, если им вздумается наведаться в Хогсмид? Придется тебе, Сириус, еще побыть в собаках. А то неровен час, какой-нибудь бдительный азкабанский стражник возьмет да и проверит, не появился ли кто в заброшенном строении на окраине Хогсмида. Ну да, мне ведь выбирать не приходится.
Не рискуя более мозолить глаза жителям Хогсмида, я затрусил в сторону Хижины. Честно говоря, еще когда я стартовал из Лондона, во мне противным шипом поселилось некоторое беспокойство, ведь я не бывал в нашем старом убежище с самого момента окончания школы. Что если хижину решили таки снести? Или наоборот: местные «горячие головы» уже протоптали тропинку в хогсмидовскоую достопримечательность. Рем ведь уже, посчитай, лет пятнадцать там не беснуется. Вот и осмелели…
Вблизи старинное двухэтажное строение выглядело безлюдным и заброшенным. У меня бешено колотилось сердце, когда я на полусогнутых конечностях подобрался к двери и принюхался. Пахло гниющим деревом, мышами и сыростью. Никаких признаков человеческого присутствия не наблюдалось. Эх, была ни была… Скрипнули ржавые петли, хрустнула половица. Я ужом проскользнул внутрь и застыл.
В Воющей хижине за эти годы почти ничего не изменилось. Только пыли прибавилось изрядно. При виде милой сердцу разрухи меня снова посетил приступ ностальгии. Кому бы рассказать, что драные обои и сломанная мебель могут пробудить в бывшем заключенном столько хороших воспоминаний. Сердце безумно бухало, отдаваясь ударами по всему собачьему телу. Я втянул носом пыльный воздух… Такого, конечно, быть не может, столько лет ведь прошло… Это все твои глупые фантазии, Сириус, но…
Спал долго, так, по крайней мере, мне показалось. Меня разбудил свет начинающегося утра, пробивающийся сквозь щели между досками на окнах хижины. День обещал быть не по-сентябрьски теплым и солнечным, и меня со страшной силой потянуло прогуляться. Да не куда-нибудь, а в Хогвартс. Однако, остатки здравомыслия, реанимированные за месяц общения с Сарой, все же удерживали от неразумного поступка. Хотя бы до наступления темноты. Я стал раздумывать над тем, как оповестить Гарри о моем прибытии. Лезть в Замок хоть и было опасно, но другого выхода я не видел. В самом деле, не поджидать же мне крестника на улице? Пусть даже Рем и не сказал, что я анимаг (а я на это очень надеялся), тем не менее появление постороннего пса вызовет нежелательный интерес. Хогвартс ведь не Лондон, и даже не Хогсмид. Здесь любой незнакомец — будь то человек или зверь — событие. Привлеку ненужное внимание… А там, неровен час, кто-нибудь и догадаться может.
Вот в Замке — другое дело. Его я знал так, что мог перемещаться никем не замеченный даже с закрытыми глазами. Что и говорить, если уж Азкабан не вытравил из меня это знание, то сейчас, когда до Хогвартса рукой подать, всевозможные детали оживали в памяти с фантастической быстротой и такой же фантастической ясностью.
В школьные годы мы вчетвером так часто нарушали учительские запреты, что прятаться по углам и уходить от «погони» стало для каждого из нас второй натурой. А для нас с Джеймсом, наверно, даже первой. Мы знали уйму тайных лазов, ходов и убежищ, могли улизнуть из-под носа у Филча… да что там у Филча, у миссис Норрис. Вот уж ищейка, так ищейка! Словом, в Замке шансов у тебя, Блэк, больше, чем где-либо.
Ну, что ж план, кажется, созрел сам собой. Итак, вечером пролезу в Хогвартс, заберусь в совятник и пошлю записку Гарри. Встретимся где-нибудь на восьмом этаже. Поговорим, я заодно обстановку разведаю… Отлично. Был бы человеком, потер бы руки!
И тут, словно в насмешку над этой абсурдной мыслью, у меня вдруг стало чудовищно жечь правую лапу. Чувство было такое, словно я наступил в потухающий, но еще горячий костер. Инстинкты вырвали из глотки жалобный скулеж. Я лизнул лапу: не помогло. Что же, черт возьми, происходит?
Еще минут десять я пытался терпеть боль, но потом обругал себя: надо не героя из себя строить, а разбираться. Откуда она взялась, я ведь и с места не двинулся? Лапу уже жгло так, что хотелось отгрызть ее собственными зубами.
И вдруг меня осенило: чертов пергамент! В нем все дело. Я перекинулся, взглянул на правую руку. Она действительно покраснела, как от ожога. Торопливо, путаясь в одежде, я запустил левую руку в карман и буквально выдернул оттуда изрядно помятый гюнтеров подарок. На «Письме глостерского вора» отчетливо, словно намазанный свежей краской, горел отпечаток узкой ладони с кровоточащими пальцами. Проклятье! Это могло означать только одно: Сара в беде.
